Украду твое счастье
Шрифт:
Но я сейчас не думаю о последствиях.
Я зла.
Егор стонет, отодвинувшись, согнувшись пополам.
– Не смей меня трогать! И не смей говорить мне о любви! Я любила тебя, правда, но именно ты мою любовь убил. Понял? Не прикасайся ко мне! Я сегодня пустила тебя только потому, что с тобой твой ребенок! Но в дальнейшем я бы ограничила контакты и с тобой, и с ней! Подумай, каково мне смотреть на нее? Смотреть и знать, что этого ребенка ты забирал из роддома! А моего – нет! Этому ребенку ты менял памперсы – а моему нет! Эту ты учил ходить, говорить – а моего нет!
Он пытается что-то сказать, но меня несет. Меня не остановить! Я все ему выскажу!
– И не смей мне говорить, что это я скрыла ребенка! Я пыталась тебе сообщить! Но твоя любимая девушка сказала, что у вас свадьба, и чтобы я шла лесом. Понял? Навязываться я не собиралась! И потом, лучший твой друг знал, что я беременна от тебя! Иван знал! Неужели он ничего тебе не сказал, а? Или тебе было по фигу? Сейчас ты ворвался в мою жизнь, пытаешься поставить все с ног на голову! Не выйдет! Я люблю другого мужчину! Я выйду за него! И ты мне не помешаешь! И с ребенком будешь видеться, когда я захочу, а не когда тебе в голову придет притащиться! Понял?
Пока я говорю все это, тыча в него указательным пальцем, он разгибается. Смотрит пристально.
– Откуда Иван знал, что это мой ребенок?
– Что? Ты серьезно? Откуда? Я ему сказала! Или ты считаешь, что я не знала о кого беременна? У меня что, по-твоему, были варианты?
– А что, не было?
– Урод ты, Стенин! Моральный урод! Ты знал, что я была девственницей! У меня никого не было ни до тебя, ни после!
– Не было? Скажешь, и с Иваном ничего не было? Думала, я не узнаю? Яхта, парус… как там в песне поется?
– Не знаю! Я такие песни не слушаю! А Яхта-парус – это была работа, съемки в рекламе! Зарабатывала на то, что бы купить приданое ребенку, понял? И жила потом полгода на эти деньги, высчитывая на сколько дней мне пачки памперсов хватит!
– Ты могла бы мне сообщить!
– Ты мог бы спросить! Мы с тобой месяц не предохранялись! Ты мог бы поинтересоваться, не забеременела ли я! Но тебя больше всего волновала беременность твоей драгоценной Снежаны! Она, небось, памперсы не считала!
– Вита…
– Хватит, Егор, хватит! Все…
– Нет. Не все… Я…я хочу…
– Я, я, я… Я – последняя буква в алфавите, понял? Хватит! Мне плевать что ты хочешь! Ты не заслуживаешь ни капли моего уважения! И сына своего не заслуживаешь! И вообще…Если бы я могла что-то изменить, я бы сделала все, чтобы мы не встретились, чтобы ты никогда не узнал о том, что Матвей…
Я резко закрываю рот рукой, потому что вижу две золотые головки в дверном проеме. И две пары одинаковых синих глаз, смотрящих на нас с любопытством.
– Вы что, ссоритесь? – это Матвей спрашивает. У него аллергия не только на шоколад, но и на скандалы.
– Нет, мы с твоей мамой просто блинчики не поделили. Они очень сладкие.
– А вы уже и блинчики без нас едите? – это Ярослава, нарочито обиженно дует губы, а потом смеется. Она кого-то очень сильно напоминает мне в этот момент. Я только не могу понять кого. Не Егора точно. И не Снежану, к счастью. Хотя, Снежану я почти не знала…
– Садитесь за стол. Блины с творогом и сливками вас ждут. Еще будут блины с курицей, и просто блины.
– «Без никто», да мам?
– Да, милый «без никто», - отвечаю сыну и вижу, как Егор усмехается. Это он когда-то так говорил – блины «без никто», просто золотистый круг из теста, без начинки…
Он помогает детям сесть, расставляет тарелки. Потом выдвигает стул, чтобы села я.
А когда я, разлив чай, усаживаюсь, наконец, и кладу себе блин, наклоняется и шепчет.
– Мы все равно должны встретиться завтра. Нам о многом надо поговорить. Будем просто говорить, обещаю!
– Можешь не обещать. Я тебя не боюсь.
– А зря… - ухмыляется, а сам ведет носом, словно с удовольствием вдыхая мой аромат.
– Как вкусно! Я люблю блины!
– Ярослава смеясь берет треугольник блинчика «без никто» и кусает острый угол, а потом разворачивает и хохочет, глядя на нас сквозь дырку.
И мне кажется, что я схожу с ума, потому что теперь я знаю кого она мне напоминает…
Маму.
Мою маму!
Глава 24.
Я почти не спала ночью.
За эти два дня просто выгорела эмоционально.
В голову лезли какие-то дикие мысли.
Дикие, потому что одной из них была мысль о замужестве.
Не том, мнимом, фальшивом, которое придумали мы с Денисом Александровичем.
Эта мысль была о реальном замужестве.
И в роли жениха фигурировал «дядя Фегор»…
Господи, Витаминка! Нет! Ты… даже думать об этом не должна! Просто не должна и все тут! Совсем! Никак!
А потом…
Да он идиот, скозложоп несчастный, придурок жизни…
Ох! Сколько различных «ласковых» слов у меня было припасено для него! Я могла бы его минут пятнадцать костерить, причем не используя обесцененной лексики! И… не повторилась бы!
Это все благодаря маме, у меня прекрасный словарный запас!
Мама… мама моя окончила театральный институт в столице, ей прочили большое будущее. Но… было начало девяностых, кино снимать перестали, в хороший театр устроиться у мамы не получилось. Многие однокурсники ее вообще почти сразу ушли из профессии, которая не кормит. Мама пошла в небольшой экспериментальный театр. Там почти сразу вышла замуж – репетировала с ведущим актером театра спектакль «Золотой цыпленок». Он играл папу волка, а она сыночка – петушка.
Мама смеялась, повторяя слова Шекспира – «она его за муки полюбила, а он ее за состраданье к ним». Объясняла, что первый муж реально натерпелся от нее на репетициях, когда она пыталась узнать «зерно роли» и «внутренний монолог цыпленка мальчика, который не понимает, почему папа заставляет его быть девочкой».
Я всегда угорала с этих ее театральных историй. В какой-то момент и сама думала пойти учиться на актрису, но…
В общем, мамина судьба была уроком – не стоит этого делать.