Чтение онлайн

Средства для пробуждения чувства национальной принадлежности среди крестьян были довольно скудны. Наиболее важным из них, несомненно, являлась церковь. В течение нескольких месяцев после изгнания коммунистов было восстановлено много сотен приходов [711] . Несомненно, люди старшего поколения, получившие в прошлом определенное религиозное воспитание, приветствовали возрождение церкви. Стали частыми крещения и церковные браки, храмы хорошо посещались. Так как немцы запретили использовать общественные фонды на оплату жалованья духовенства, последние зависели от щедрости прихожан или от продукции со своих собственных земель. Очевидно, прихожане обеспечивали своих пастырей достаточным натуральным доходом [712] . В большинстве регионов развивался конфликт между автокефальным и автономным духовенством. Сначала автономное духовенство (левобережное – духовенство, рукоположенное в рамках правосланых обрядов, в которых использовалась церковнославянская литургия) преобладало в деревнях, но по мере того, как появлялось все больше автокефальных священнослужителей и все больше священников склонялось к богослужению на украинском языке, автокефальное священство, по-видимому, завоевывало поддержку крестьянства. Как ни странным это может показаться ввиду известного консерватизма сельских жителей, живой язык был, очевидно, более необходим для богослужения на селе, чем в городе [713] , и были отмечены случаи, когда крестьяне изгоняли священника, который упорствовал в использовании церковнославянского языка. [714]

Возможности религии стимулировать националистические чувства были ограниченны. Во-первых, многие священнослужители были простыми крестьянами до принятия сана, хотя кто-то и обучался на скорых курсах. Если такой человек обладал крепким характером и здравым смыслом, как в одной из деревень Подолья, он мог совершить многое. Согласно сообщению, священник этой деревни, пользующейся огромным уважением, до посвящения в сан был местным крестьянином. Его проповеди подчеркивали важность братской любви, трудолюбия, взаимной помощи, должного воспитания детей и самообладания [715] . В целом, однако, духовенство было неспособно затронуть души многих молодых людей, воспитанных при советской власти; в некоторых деревнях молодежь даже выступала против возобновления богослужений в церковных зданиях, предпочитая, чтобы они использовались как клубы «Просвиты». [716]

Одной из основных организаций, через которые в деревню проникали светские национальные концепции, была «Просвита». Насколько эффективной она была, трудно сказать из-за отсутствия детальных свидетельств, но в некоторых случаях организация, по крайней мере, обеспечивала материалы для чтения и некоторые культурные контакты националистического характера. В этом отношении были особенно важны сельские учителя. Некоторые наблюдатели считают, что они выполняли благородную работу в трудных условиях, другие же утверждают, что учителям не хватало национального самосознания и они были заражены коммунистическими идеями. [717]

Большая трудность заключалась в поиске лиц, достаточно образованных и восприимчивых к националистическим концепциям, способных действовать как пропагандисты. В упомянутой выше подольской деревне, например, врач, бывший офицер УНР, играл главную роль в стимулировании националистических настроений, ему очень помогали в этом его жена – деревенский фельдшер, упомянутый выше священник, четыре учителя и адвокат. Они и были в деревне «реальной интеллигенцией» – в отличие от «полуинтеллигенции», состоявшей из старосты деревни, секретаря, двух кооперативных работников, трех колхозных директоров, трех агрономов, четырех бухгалтеров и трех счетоводов, которые не имели «единого мировоззрения» и продолжали находиться под влиянием большевистской идеологии [718] . Критика низших слоев служащих, то есть советской интеллигенции, которая являлась важным сегментом сельского населения, довольно распространена в работах националистических авторов [719] . В некоторой степени это может быть обусловлено недовольством, вызванным безразличием таких служащих к националистической пропаганде, или презрением к людям, желавшим называться интеллигентами из снобизма, не имея нужного образования. Частично это, похоже, обусловлено узким мировоззрением самой низкой группы советской интеллигенции, недостатком, который делал бы трудным использование таких людей в любом политическом или социальном движении, не привязанном напрямую к привычным для них рамкам мышления.

С другой стороны, в деревнях часто встречались элементы, способные к некоторой политической деятельности. Память о Петлюре все еще была жива. Некоторые отказывались верить, что он мертв, считая историю его смерти вымыслом коммунистической пропаганды [720] . В одном районе председатель сельсовета и глава одного из колхозов остались при немцах и организовывали жизнь, сотрудничая с националистическими элементами [721] . А в одной из деревень человек с некоторым образованием, связанный с эмигрантским министром УНР, после выражения пылких националистических чувств в частной беседе получив предложение рекомендовать его немцам на официальный пост, пришел в ужас при мысли о мести коммунистических агентов [722] , которые сдерживали действия националистов в сельских районах, где защита полицейских не была такой же сильной (особенно в кишевших партизанами районах), как в городах, и где осторожные крестьяне колебались занять определенную позицию, пока не начинали верить, что советская власть больше никогда не вернется. [723]

Так как организованные националистические силы были немногочисленны, они не могли заниматься прямой или непрерывной идеологической обработкой сельского населения без прекращения серьезной идеологической работы в городах. Они должны были полагаться прежде всего на отделения «Просвиты», сельские школы и деревенскую администрацию. Когда могли, пользовались и ресурсами печати. Фактически значительная часть газет в небольших городах была ориентирована преимущественно на сельских читателей; газеты выходили крайне недостаточными таражами [724] во многих регионах, чтобы серьезно влиять на население, даже если имели националистический уклон. Издавался и центральный еженедельный журнал для сельских жителей – «Украинськый хлибороб» – тиражом в 70 тысяч, который редактировал Евген Аркипенко, позже присоединившийся к власовскому движению [725] . Это издание ограничивалось лишь техническими статьями по сельскому хозяйству, на его страницах отсутствовали националистические материалы, но и против дела национализма оно не работало.

Безынициативные сторонники националистических движений, имевшие возможность, благодаря служебному положению, влиять на сельское население, очевидно, не очень старались, чтобы осознание принадлежности к определенной нации крестьянства обратилось в активный национализм. Несомненно, основные усилия националистов были сосредоточены на обработке городского населения. Вероятно, ввиду серьезных ограничений, вызванных недостатком времени и националистических кадров, существованием красных партизан и немецких запретов, преодолеть инертное отношение деревни к чисто политическому движению было невозможно. Однако начальная неспособность националистических групп (по крайней мере, ОУН и других западных) уяснить себе, что земельный вопрос для крестьянства является наиважнейшим и что решение вопроса поможет националистическому делу обрести поддержку сельского населения, следует расценивать как крупнейший промах того времени. Если бы националисты с самого начала направили всю энергию на разработку программы аграрных реформ и с этих позиций обращались бы к крестьянству, это, возможно, и не привело бы к образованию какой-либо реальной организации, способной противостоять новой советской оккупации, но националисты могли бы привить крестьянам концепцию украинского националистического движения как заступника интересов крестьянства, что, наряду с более туманными воспоминаниями о республиканской эре, могло бы оставить неизгладимый отпечаток в умах крестьянства.

Националистические настроения и националистическая деятельность в городах и деревнях оккупированной Восточной Украины имели разную силу, хотя различия, связанные с географией регионов, не столь заметны. Однако они помогают идентифицировать некоторые черты украинского национализма недавнего прошлого, которые показывают его историческую роль. Поскольку классовая структура в определенной степени меняется от региона к региону, национальные настроения людей в связи с этим также различны, что заслуживает внимания. Перечисление совокупности факторов, влияющих на национализм, поможет избежать впечатления, что Восточная Украина представляет собой однородную общность.

Самый северный район – Полесье – это лесной пояс, о котором уже было сказано в связи с партизанской войной. В местах к востоку от Днепра националистическая деятельность была ничтожной, потому что быстрый рост красных партизанских отрядов сделал сельские районы, которые составляют большую часть Полесья, опасными для антисоветских элементов. Однако некоторые националистические элементы, очевидно сторонники Мельника, работавшие в тесном сотрудничестве с немцами, смогли проникнуть в район, что засвидетельствовано как советскими источниками, которые клеймили «западноукраинских националистов» в сельской администрации, так и источниками ОУН-М, которые утверждают, что у них были контакты с редакторами в Конотопе и Чернигове, крупнейших городах региона. [726]

К западу от Днепра национализм был несколько более заметен. Недолговечная Олевская республика, учрежденная в 1941 году Боровцом, создала местную администрацию, состоявшую главным образом из западноволынских националистов [727] . Район городка Базара дальше к востоку временно контролировался сторонниками Мельника, как было сказано [728] . В условиях немецких репрессий националисты не могли позволить себе направить ограниченные ресурсы на сохранение завоеваний, полученных в этих сравнительно маловажных районах. К 1943 году под воздействием быстро разраставшихся операций советских партизан националистическая деятельность в Полесье к западу от Днепра, похоже, прекращается.

К югу от Полесья идет широкая полоса лесостепи. В отличие от довольно бедной серой почвы большей части Полесья это земля исключительно подходит для интенсивного сельского хозяйства, и поэтому она в течение столетий кормила сельское население Восточной Украины, плотность заселения которого была велика.

Как в случае с Полесьем, основной разделительной линией в пределах лесостепной зоны служила река Днепр. Область к западу от реки формирует сердце того, что было известно в украинской истории как Правобережье страны. Киев и окружающая местность была приобретена (так в тексте. – Примеч. пер.) российским царем в XVIII столетии, но большая часть региона к западу от Днепра оставалась под польским правлением до 1792 года. Территория, ближайшая к реке, имеет отношение к казачеству, но на более западных территориях, которые были включены в исторические провинции Волынь и Подолье, независимое движение казачества развернулось только на взлете правления Богдана Хмельницкого. Это означает, что крепостничество существовало там дольше и в более жесткой форме, чем в областях к югу и востоку. В то время как крестьяне были сплошь украинцами по языку и нравам, в городах было много поляков и русских и особенно высокий процент евреев, составлявших от трети до половины городского населения. Такая концентрация евреев явилась следствием исторического прошлого этих территорий. Польша относилась к евреям толерантно, в то время как цари запретили им выезжать за границу оседлости, созданную на землях, приобретенных в 1973 году и позже. [729]