Чтение онлайн

В 1954 году, когда эта книга была напечатана, прошло девять лет после окончания Второй мировой войны в Европе. На Украине за эти девять лет произошло множество событий. Соединенные воедино обстоятельные свидетельства эмигрантских источников, односторонние, но детализированные обвинения сталинских органов и разнообразные слухи создали размытую картину трагических событий. Без документальных свидетельств или надежной перепроверки, однако, было невозможно представить детальный, последовательный отчет о предшествующем десятилетии существования украинского национализма в пределах Советского Союза даже в заключительные месяцы войны.

При третьем издании «Украинского национализма» автор столкнулся с противоположной проблемой. Через сорок четыре года для подавляющего большинства читателей события Второй мировая войны были важны с исторической, а не личной точки зрения [810] . Анализируя национализм военного времени, необходимо учесть современные события. Фрагментарные свидетельства этих событий более разнообразны и существенны, чем те, что были доступны в начале 1950-х годов. Новые материалы настолько объемны, что потребовалась бы монография-экспертиза, не менее обширная, чем приведенная на предшествующих страницах, темой которой стал бы послевоенный национализм. К счастью, без этого можно обойтись, поскольку добросовестный вторичный анализ послевоенных свидетельств выполнит ту же задачу. Настоящая глава представляет собой скорее сжатое описание послевоенного развития украинского национализма, чем попытку серьезного исследования и оценки. Первичная цель состоит в том, чтобы показать, как опыт военного времени повлиял на последующие события.

Элемент этого опыта, который прослеживается на протяжении всего послевоенного периода, – это вооруженная борьба Украинской повстанческой армии. Можно рассматривать УПА как миф. В этом случае термин «миф» не содержит никакого намека на беллетристику; напротив, как детально показано в главе 6, миф твердо базируется на историческом факте. Для двух послевоенных поколений украинцев, особенно в Западной Украине и в эмиграции, Украинская повстанческая армия не просто часть исторической памяти, а главная составляющая веры, трансцендентной истории, которые формируют самосознание. Как рассказано в главе 1, наследие казаков остается основой мифа о происхождении всех украинцев. Для западноукраинцев интенсивный опыт сопротивления и страданий военного времени стал важнее других событий XX века, но не уменьшил их значимости, например борьбы за независимость времен Первой мировой войны.

Как эпический опыт, история УПА не только конкурирует, но и идет параллельно с мифологией советской системы. Номинально базовый миф советской системы – это победа героического пролетариата после большевистской революции. Однако для придания легитимности послевоенной элите этот отдаленный (и неоднозначный) эпизод затмили историей о «Великой Отечественной войне», который элита выдает за свою собственную «героическую эру». Такой акцент облегчил смешение советского мифа с элементами российского мифа вековой давности об окончательном «сборе» восточных славян, включая украинцев, благодаря победе в Великой Отечественной войне. Таким образом, измененный советский миф столкнулся с послевоенным украинским националистическим мифом. Противостояние возникло из-за того, что оба мифа основывались на партизанской борьбе: с националистической стороны – УПА, с советской стороны – красные партизаны. Во время хрущевского периода (в меньшей степени – сталинского и брежневского) история красных партизан была главной темой идеологического воспитания в литературе для комсомола. Рассказы о героизме подпольщиков и партизан носят неизменно драматический характер. Элита, кроме того, умело использовала тему партизанского сопротивления, чтобы показать героизм партии, также не стоит забывать, что военная история поднимает престиж профессиональных военных. Для украинской эмиграции сопротивление УПА тоталитарным врагам на двух фронтах было более привлекательной темой, чем важное, но политически неоднозначное создание регулярных националистических войск, о чем говорится в главе 7.

Следующие страницы содержат примеры отражения этих противостоящих мифов, главным образом в советской пропаганде. Цель советского правительства состояла в том, чтобы дискредитировать в глазах восточных украинцев опыт военного времени западноукраинцев, который изменил их национальное самосознание. Далее будет показано, что советской стороне удалось в этом добиться определенных успехов. Советская пропаганда уделяет так много внимания УПА, что позволяет утверждать: как миф, она особенно угрожает официальному мифу.

УПА в течение заключительных месяцев Второй мировой войны действовала исключительно за советской линией фронта, это объясняет снижение националистической партизанской деятельности в послевоенные годы. Как отмечено в главе 7, УПА отвлекала на себя как внушительные воинские силы, так и полки НКВД. С прекращением регулярных военных действий репрессивные советские силы набрали мощь, поэтому УПА уже не могла вступать в открытые боевые действия с советскими войсками. В немецких сообщениях задолго до этого отмечалось, что националисты разбиваются на мелкие соединения для ведения партизанской войны на Волыни и против Ковпака в Галиции. На самом деле, несмотря на упоминания «дивизий» и «армий» в пропаганде, основным националистическим боевым формированием стало подразделение размером в роту – сотня. Впоследствии новые соображения привели к сокращению численности каждого партизанского отряда. Поскольку германские оккупационные силы полагались прежде всего не на украинских осведомителей, а на фольксдойче и поляков, они часто не имели источников достоверной информации о националистических движениях. Советский режим, несмотря на его общую непопулярность, никогда полностью не терял своей притягательности для ограниченного меньшинства галицких украинцев, кое-кто из которых ранее входил в распущенную коммунистическую партию Западной Украины, других привел на сторону советской власти после 1939 года явный оппортунизм. Почти все они не имели корней в галицких деревнях, но при благоприятных обстоятельствах могли связываться с осведомителями из этих мест. Таким образом, существовала обширная, хоть и разношерстная сеть информаторов – бич любого движения сопротивления, не использующего строго конспиративные методы. Однако желание советского правительства искоренить деревни, сочувствующие националистическим партизанам, показывает, что информаторы были неадекватны. Как отмечено в главе 7, процесс лишения УПА сочувствующего крестьянского «моря», в котором повстанческая «рыба» могла бы плавать, набрал полный ход к концу 1944 года, через несколько месяцев после советской реоккупации. Интенсификация этого процесса в последующие годы составляет главный аспект реакции режима на украинский национализм.

Третий фактор, препятствовавший крупномасштабным действиям УПА, – недостаток надежной базы или внешней поддержки. Довольно скоро ни одна из областей Советской Украины – даже глухие леса или высокие Карпатские горы – не представляли собой безопасного «тылового района». Без таких областей для перегруппировки и восстановления сил крупные военные действия были фактически невозможны. Доставке снабжения извне мешало отсутствие безопасной базы, что препятствовало немцам поддерживать националистических партизан. После апреля 1945 года не возникло никакой альтернативной поддержки. Советские источники утверждали, что британские и американские разведывательные службы устанавливали контакт с повстанцами – очевидно, спустя многие месяцы после окончания войны. Даже если это утверждение верно, англо-американские агенты разведки не могли обеспечить существенной материальной помощи преследуемым борцам, не имевшим даже временных безопасных баз. К 1946 году (самое позднее) УПА состояла из постоянно теснимых мужчин (и их союзниц женщин, незаменимых в качестве разведчиков и связных), полагающихся на свою изобретательность при посещении деревень для получения продуктов и информации. В периоды между боевыми действиями партизаны, как правило, старались выглядеть как простые крестьяне. Чтобы избегать репрессий, их семьи старались скрывать связь с повстанцами. Зима 1945/46 года была очень трудной для людей верных УПА. Голые деревья не могли защитить от войск МГБ, имевших самолеты, а выпавший снег позволял легко находить партизан [811] . Многие националистические партизаны были вынуждены провести большую часть зимы в подземных убежищах или схронах. Советская власть неуклонно проникала в сельские районы, принося с собой беды крупномасштабной коллективизации. Отряды УПА, действовавшие в маленьких украинских поселениях на территории, которая осталась после 1945 года под Польшей (при коммунистическом правлении), находились в особенно опасном положении. В конце 1947 года командование УПА приказало им покинуть территорию под видом рабочих, переселяющихся в Донбасс, или пробиться в американскую зону оккупации в Германии и Австрии. Очевидно, значительное число галицких повстанцев в отчаянии выбрали второе [812] . В течение 1947 года несколько сотен партизан УПА сумели пересечь всю Чехословакию и спастись.

К тому времени оставшиеся силы УПА перешли в подполье. В течение, по крайней мере, зимних месяцев это часто означало буквальное самопогребение в бункерах. Трудности, переносимые в этих влажных, плохо освещенных, еле проветриваемых дырах (по воспоминаниям оставшихся в живых), почти неописуемы. После того как МГБ стало вовсю использовать полицейских собак, даже запах горящей свечи мог выдать расположение бункера. Националистические партизаны страдали не только физически, бездеятельность и недостаток приводили к серьезной депрессии. Однако более крепкие националисты продолжали готовить пропагандистские материалы для распространения весной и планировали мелкие нападения на агентов полиции, интеллектуалов-«ренегатов» и организаторов колхозов. Решительность, обусловившая такую деятельность, – террористические спорадические удары малых групп, являвшиеся серьезным ответом сталинскому террору, – была спровоцирована двумя событиями. Основная причина – усиление преследования Украинской католической церкви, начавшееся с ареста архиепископа Иосифа Слипого и других членов иерархии (апрель 1945 года). Затем советская карательная машина сделала все возможное, чтобы заставить украинских католических священников и их паству перейти в православие, захватывалась церковная собственность и арестовывалось много священнослужителей [813] . Как отмечено в главе 7, налет антиклерикализма, характерный для ранней ОУН, исчез во время войны. К 1946 году было очевидно, что советское преследование церкви означало подавление украинских национальных традиций, особенно с тех пор как православными священниками, в значительной степени завозимыми из России, стали заменять непокорное украинское католическое духовенство. Поэтому УПА взяла на себя роль защитника как религиозной, так и национальной свободы. Контрмеры УПА были направлены в основном против тех галичан, которые помогали советскому режиму притеснять Украинскую католическую церковь. В сентябре 1948 года был убит отец Гавриил Костельник, католический священник, принявший православие и игравший видную роль в кампании обращения в православие.

Националистические источники отрицали причастность УПА к этому убийству, но легко взяли на себя ответственность за убийство Ярослава Галана, весьма видного галицкого писателя, который давно сочувствовал коммунизму. После советской реоккупации Галан, специализировавшийся на антиклерикальной пропаганде, издал ряд публикаций, включая «С крестом или с ножом» и «Сумерки странных богов», в которых содержались нападки на Украинскую католическую церковь, включая почитаемого митрополита Шептицкого, и националистические организации [814] . Хотя Галан был атеистом (в некотором роде коммунистом) [815] , он, очевидно, сотрудничал со священнослужителями, перешедшими в православие, подобно Костельнику [816] . После его смерти были предприняты еще более серьезные попытки связать националистическое подполье и католическую церковь [817] . Согласно советскому источнику, на востоке Украины демонстрировался кинофильм, посвященный этой теме. [818]

Усиление жестокости советской милиции в сельских районах, вероятно, породило столь же мощную реакцию сопротивления, ибо огромное большинство оставшихся бойцов УПА вышли из галицких крестьян. Сначала репрессивные меры ограничивались размещением полицейских подразделений в деревнях. Позже могли депортировать все население деревни [819] . На замену коренным жителям приезжали поселенцы из отдаленных частей СССР. Таким образом, партизаны лишились надежной поддержки. Даже в районах, где западноукраинское крестьянство не было выслано, оно находилось под властью советской администрации, что облегчало сбор информации о действиях националистов. Широко развернутая кампания по организации колхозов усилила влияние сельской администрации. Но коллективизация продвигалась медленно из-за пассивного сопротивления крестьянства и жестоких нападений УПА на пришлых председателей колхозов. Уже в октябре 1949 года Никита Хрущев докладывал, что в Западной Украине крестьяне, вступившие в колхозы, составляют 61 процент сельского населения [820] . Даже если число колхозников не было завышено, можно сделать вывод, что к этому времени большинство крестьян в главных горных районах Галиции, где оперировала УПА, не было коллективизировано, так как коллективизация близилась к завершению в больших областях Западной Украины, наименее подходящих для подпольного сопротивления.

Советский милицейский аппарат долго не мог загнать в угол главных лидеров УПА. 5 марта 1950 года Верховный командующий Шухевич был убит в деревне около Львова [821] . Его смерть не означала конец действий УПА, но к концу 1950 года оставшихся членов организации было так немного и за ними настолько усиленно охотились, что осталось мало достоверных сведений об их действиях.

К середине двадцатых советский режим установил эффективную монополию силы почти на всей территории тогдашнего СССР. В отдаленных районах Средней Азии группы басмачей наносили спорадические удары приблизительно до 1930 года. На европейской территории СССР, однако, действительно серьезное сопротивление советской власти не вызвала даже коллективизация, несмотря на ненависть к ней большинства крестьянства. Отчаявшиеся крестьяне, которых довели до бандитизма, скрывались в лесах Белоруссии и Западной России. Массовые бунты происходили на Украине и в других местах, но они подавлялись, прежде чем успевали стать организованными восстаниями. Более упорное сопротивление советской власти имело место в начале Второй мировой войны. Помимо сопротивления красным партизанам, которое оказывали украинские отряды и несколько русских, вроде отряда Бронислава Каминского, имело место независимое восстание мусульманских горцев на Северном Кавказе осенью 1941 года, охватившее большую территорию. Хотя об этом восстании известно относительно мало, его тщательная конспиративная подготовка, синхронность начала и эффективный характер, похоже, ставят его в ряд наиболее важных антисоветских выступлений. Однако численность восставших – несколько сотен тысяч – не повзолила ему иметь серьезное значение на Северном Кавказе. Продолжая тему, можно сказать, что и в других смелых и продолжительных восстаниях против коммунистических режимов также участвовала лишь небольшая часть населения – в Тибете и Китайском Туркестане против пекинского китайского правительства или в Восточной Германии (1953) и Польше (1956). Венгерская революция 1956 года была, конечно, гораздо более важной, она затронула девять миллионов человек, была быстро создана разветвленная организация, но продолжалась революция всего несколько недель. Заметим, что более или менее эффективная антикоммунистическая деятельность украинских сил сопротивления длилась с середины 1944 до 1950 года.