Чтение онлайн

Невозможно представить полный перечень причин столь длительного сопротивления УПА. Однако их можно, вероятно, свести к следующим: 1) благоприятный ландшафт – относительно непроходимая местность для крупных подразделений регулярных войск, но расположенная близко к источникам снабжения питанием; 2) почти единодушная поддержка сельского населения; 3) довольно большая национальная группа (приблизительно 3 миллиона 500 тысяч одних только украинских католиков) как основа поддержки; 4) очень мощная – действительно фанатическая – националистическая идеология; 5) высоко интегрированная, авторитарная организационная структура; 6) значительный период подготовки при благоприятных условиях; и 7) умеренное пополнение оружия извне в момент развертывания. Возможно, один или несколько из перечисленных факторов отсутствовали.

УПА с точки зрения масштаба сопротивления достаточно эффективна, но возникает вопрос: каковы результаты ее деятельности? Несомненно, УПА в течение нескольких лет отвлекала на себя советские ресурсы, но столь же ясно, что это не подвергало опасности советскую систему и не являлось серьезным препятствием для ее материального прогресса. Следовательно, достижения УПА следует искать в области политики и психологии, однако на однозначное отношение они рассчитывать не могут. Действия УПА, особенно крупномасштабная партизанская война между 1944 и 1947 годами, ослабляли способность галичан противостоять давлению советской системы. Многие тысячи наиболее энергичных галицких молодых людей погибли (хотя УПА спасла некоторых потенциальных призывников от смерти на фронте), а значительная часть галицкого населения была сослана. Хаос, вызванный партизанским движением, разрушил социальную ткань, сломав таким образом сложившиеся нормы жизни и семейные устои, которые в иных условиях были препятствием для установления советского контроля. С другой стороны, можно говорить о том, что советская власть в любом случае полностью подчинила бы галицкое население, доказательством чего может служить проведение коллективизации и жесткое преследование церкви. УПА, возможно, ценой чрезмерных человеческих страданий оказала если и неосязаемую, но тем не менее чрезвычайно важную психологическую поддержку угнетенному населению. Она показывала, что есть альтернатива, хотя и отчаянная, подчинению тоталитарному режиму. Западноукраинское население увидело, что сопротивление потерпело крах; но многие люди должны были понять: если международные обстоятельства изменятся, результат может быть иным. Я предсказываю, что память о длительном вооруженном сопротивлении будет еще многие годы жить в сознании людей Западной Украины. Эта память стала главным компонентом основополагающего мифа о национальном самосознании в этом регионе. Западноукраинцы являются в некотором смысле людьми оторванными от других из того большинства, которое находится под коммунистическим правлением. Следовательно, лишь западноукраинцы имеют право судить, стоило ли сопротивление УПА стольких жертв.

Согласно одному из основных националистических источников самой поздней истории УПА, менее 10 процентов ее операций имели место в Волынской области (под Волынью и Ровно) между серединой 1946 и серединой 1949 года [822] . Даже если это соотношение не точно, другие свидетельства указывают, что волынские болота и леса для националистических партизан стали менее важны после ухода немцев. Несомненно, Карпатские горы больше подходили для партизанской деятельности. Низкий уровень активности националистических партизан в Буковине (Черновицкая область) имеет то же объяснение. Труднее, пожалуй, понять, почему националистические партизанские действия слабо проявлялись в Закарпатской Украине (Закарпатская область). Горная лесистая местность региона и ее близость к Венгрии, Словакии и Румынии, где в 1940-х годах коммунистический контроль был еще не полностью установлен, делали, казалось бы, Закарпатскую Украину идеальным местом для развертывания партизанских действий. Некоторые украинские источники утверждают, что действия УПА там были значительными, но ранее приведенные в главе данные указывают, что в Закарпатской Украине на протяжении 1946—1949 годов было проведено менее одного процента операций УПА. Значительное число советских работ, посвященных этой теме, также не упоминают о серьезной вооруженной оппозиции советской оккупации в области [823] . Хотя советские источники нельзя воспринимать как энциклопедию украинского национализма, в них присутствуют пространные комментарии националистической деятельности в районе, расположенном к северу от Карпатского региона, Закарпатская Украина просто не упоминается в контексте темы националистического сопротивления.

Раскол населения во время войны между «мадьярофилами» – теми, кто сотрудничал с венгерским режимом, – и украинскими националистами помог укреплению советского контроля в Закарпатье. Примерно в то же время произошел раскол между горячими сторонниками украинской культуры и теми, кто считал себя русскими. Представители последней группы в большинстве своем были православными, а не католиками, как украинцы. Эти разногласия обусловили снижение сплоченности сельского населения, которая, как отмечалось выше, была необходима для ведения успешной националистической повстанческой деятельности. Можно предположить, хотя вряд ли существуют свидетельства, что ОУН-М, действовавшая в Закарпатской Украине и на Буковине, отказывалась сотрудничать с УПА, в которой доминировала ОУН-Б. [824]

Однако сравнительно крепкие позиции коммунистов в Закарпатской Украине являлись более веской причиной. При чехословацкой администрации бедность сделала людей области восприимчивыми к коммунистической пропаганде, которая подпольно велась и при венгерском правлении. Как отмечено в главе 7, коммунисты в конце войны оказались способны развернуть значительное партизанское движение в Закарпатской Украине. Сеть местных коммунистов стала основой советского административного аппарата, без сомнения, с ее помощью были завербованы и информаторы в деревнях. Бывшие красные партизаны вошли в подразделения службы безопасности [825] . Для ведения широкоразвернутых националистических партизанских действий возникли серьезные препятствия. Вероятно, руководство УПА, адекватно оценив ситуацию, решило, что направлять значительную часть ресурсов в Закарпатскую Украину не разумно. Подобные соображения не позволяли УПА развернуть операции и на востоке Украины. В течение короткого периода во время войны, как признается в одном из послевоенных советских изданий, некоторые националистические партизаны действовали в Кировоградской и Черниговской областях; но, если не считать набегов на Житомирскую, Киевскую и Каменец-Подольскую (теперь Хмельницкая) области, националистические партизаны, похоже, не проникали в глубь Восточной Украины. [826]

Значение националистических действий во время войны, главным образом подпольной пропаганды на востоке Украины, будет показано в этой главе при обсуждении диссидентства шестидесятых и семидесятых годов. Жестокие репрессии, развернутые Сталиным и прекратившиеся лишь после его смерти в марте 1953 года, не позволяют говорить о проявлениях националистического влияния. В публикациях сталинского периода неоднократно подчеркивалось, что «буржуазный национализм» был главным врагом советской власти. На Украине такие публикации выходили чаще всего, и их тон был более острым, публикации были дополнены ужасными свидетельствами подавления церквей по замыслу Сталина (Украинской автокефальной церкви и Украинской католической), принудительной коллективизации сельского хозяйства и притеснения интеллигенции. Через три года после смерти Сталина Хрущев признал, что Сталин ненавидел украинцев, которых готов был депортировать всех до единого, но «их было слишком много и не нашлось территории, где их всех можно было бы разместить» [827] . В атмосфере страха, созданной таким отношением и действиями, вряд ли можно было ожидать открытых проявлений национализма.

До середины 1950-х годов они могли происходить (не считая действий приходящей в упадок в подполье УПА) только в эмиграции. Но даже люди из этой среды были запуганы террором, действовавшим в СССР. В течение межвоенного периода украинские националистические политики, даже в изгнании, не теряли ощущения реальности благодаря тесным контактам с издавна проживавшим в Польше, Чехословакии и Румынии украинским населением. Особенно в первое послевоенное десятилетие жизненно важному общению препятствовал непроницаемый «железный занавес». Эмигрантские политики поначалу главным образом работали с украинцами (их, вероятно, было за миллион), оказавшимися в западных зонах оккупации в Германии и Австрии. Но «нормальная» политическая реакция в этой среде была приглушена принудительной репатриацией. Даже сегодня неясна причина этой англо-американской политики, которая оставляла, однако, лазейку: лицам, которые жили на территориях, аннексированных Советским Союзом в 1939 году или позже, разрешалось оставаться в западных зонах. Другими словами, только украинцы, которые могли выдать себя за западноукраинцев, имели возможность избежать советского контроля:

«По условиям Ялтинских соглашений политика США подразумевает репатриацию в Советский Союз всех претендующих на советское гражданство, чьи претензии принимаются советскими властями. На практике это означает… что советские граждане, проживавшие на советской территории в границах до 1939 года, репатриируются независимо от индивидуальных пожеланий… Это противоречит политике США, способствовавшей автоматической репатриации лиц балтийских национальностей… поляков, хорватов и словенцев… и словаков». [828]

Репатриация не только принесла личные трагедии, но и повлияла на будущее националистической эмиграции. Так как огромное большинство восточных украинцев было возвращено в СССР, западноукраинцы стали численно доминировать в лагерях перемещенных лиц, где эмигранты обычно жили три-четыре года после окончания войны [829] . Кроме того, восточные украинцы остались в лагерях только потому, что сказали лагерному начальству, будто они из Западной Украины. Даже когда репатриация прекратилась, беженцы испытывали понятное недоверие к намерениям союзнических властей. В результате восточные украинцы стали зависеть от западноукраинских соотечественников, которые легко могли их выдать. Согласно широко распространенным слухам, западноукраинские националисты использовали угрозу таких разоблачений, чтобы заставлять восточных украинцев служить националистическому делу. Известно, что иногда националисты прибегали и к насилию, чтобы контролировать администрацию лагеря и иметь монополию на пропаганду. [830]

В этой борьбе верх одержали сторонники Степана Бандеры, известные после войны как ОУН-Р (революционная), которые сумели привлечь на свою сторону самых молодых галичан из националистической эмиграции, что сделало их сильнее группировки Мельника (известной к тому времени как ОУН-С – солидаристы). Но у Мельника были важные опорные центры, особенно во Франции, где Олег Штуль (когда-то советник при партизанах Боровца) был главным представителем ОУН-С по связям с печатью.

После 1946 года две силы работали на то, чтобы смягчить распри внутри националистического движения. Главным стабилизирующим фактором оказалась громадная украинская диаспора в Северной Америке. При въезде в страну украинцы, как правило, не классифицировались как определенная группа, что делает статистику по украинским иммигрантам печально неточной. Представляется, однако, что к концу войны в Соединенных Штатах проживало от полумиллиона до миллиона лиц, имевших украинские корни. В Канаде украинцев в то время было более чем раза в полтора больше, чем в Соединенных Штатах, и их число росло намного быстрее, поскольку в то время эмигранты искали постоянное пристанище. То же происходило и в относительно маленьких украинских поселениях в Австралии и Южной Америке. Политический и социальный тон быстро стали задавать канадские украинцы – не только потому, что их число постоянно увеличивалось. Сосредоточенные поселения канадских украинцев (особенно в провинциях Онтарио, Саскачеван и Альберта) позволили им достигнуть серьезного политического влияния в многонациональном доминионе.

Большинство довоенных украинских иммигрантов во всех странах – это крестьяне, спасавшиеся от бедности и воинской повинности в Австро-Венгрии и Российской империи. Многие из их потомков сохранили только остаточные связи с украинскими землячествами. Малая часть, особенно в Канаде, была вовлечена в коммунистические организации, но после Второй мировой число украинцев коммунистов сократилось [831] . Влияние националистических организаций усилилось благодаря Дмытро Донцову, националистическому идеологу, который, по-видимому, тяготел к ОУН-Р. [832]