Чтение онлайн

Город вырастил новый тип украинского служащего, но украинского не только и не столько по этническому происхождению и даже не по культуре и мироощущению, сколько по принадлежности к украинскому государственному организму – УССР, предполагающему своей основой (пусть и до известной степени формально) украинскую систему ценностей. Этот служащий вживался в конъюнктуру и хотел использовать украинизацию для «выживания российского конкурента» из культуры, прессы, образования, управления [773] и самоутверждения за его счет. На более высоком уровне «российский конкурент» приобретал черты уже не столько русского интеллигента, сколько чиновника из центра, представителя союзного наркомата или даже партийного функционера, но не республиканского, а союзного уровня.

Это направление произрастало далеко не только из «украинских» корней. По сути, оно было даже не столько формой национализма, сколько формой местнических интересов, хотя и с легкостью могло в него перерасти, стоило лишь придать этому местничеству национальную мотивировку и снабдить его национальной фразеологией. Основным его источником стало наличие государственности и формируемых ею социальных групп (местной бюрократии, культурной элиты республиканского уровня, работников средств массовой информации, просвещения и т. д.), исходящих из республиканских интересов. Их интересы рано или поздно вступают в противоречие с интересами их коллег, представляющих центр и стремящихся сохранить и упрочить свои власть и полномочия на той же самой территории. (Такие процессы в УССР набирали силу в конце советского периода, а в настоящее время со всей очевидностью проявились в независимой Украине.) И хотя для этих групп, особенно для чиновничества, этническое происхождение не играло абсолютного значения, уступая пальму первенства служению государственной идеологии, собственному карману или теплому креслу (а они диктовали лояльность любой идеологии, если только она обещала сохранение собственного положения), их формирование стало еще одним признаком и одновременно непременным условием становления украинской нации.

Украинские эмигранты верно подметили это крепнущее влияние государственного бытия республики. Они признавали, что в УССР старая интеллигенция утратила свою руководящую роль. Но вместе с тем были убеждены, что из хозяйственников, профсоюзных, партийных работников сложилась новая управленческая элита (не говоря уже о творческой интеллигенции), «с активным отношением к жизни», связанная «с украинскими интересами», украинская «по своему составу, духу, устремлениям», которая вопреки воле «командной верхушки» (ВКП(б) – КП(б)У) овладевает советскими органами и вскоре приберет «к рукам государственный аппарат». Из эмигрантского далёка эти элементы не так уж безосновательно виделись «основой будущей национальной государственности» [774] .

В целом они были не так уж и неправы. Национальная хозяйственно-управленческая элита, не говоря уже о культурной, была не прочь приобрести более широкие полномочия и потеснить своих «старших товарищей» или вообще стать полноправным хозяином в своей вотчине. В конце концов она оказалась способна это сделать, что подтвердили события 1990–1991 гг. Но такой вариант становится возможен тогда, когда центр не имеет притягивающей силы и силы вообще, утратил контроль над местами или по тем или иным причинам не желает его сохранять, целенаправленно провоцируя сепаратистские тенденции [775] .

Этого нельзя было сказать о большевиках 1920-х гг. Конечно, за их слабость могли (или хотели) принимать борьбу с великодержавностью и политику коренизации, создание республик и прочие проявления национальной политики того периода. Но и местная этнократическая партийно-хозяйственная бюрократия, не в пример поздней советской, тогда была слабее и только формировалась. Да и коммунистическая идеология – эта по-настоящему главная скрепляющая не только партии, но и страны в целом – была вполне реальным мироощущением партийной элиты (опять же, не в пример поздней советской). В 1920-х гг. украинская интеллигенция, ставшая вдруг культурной элитой республики, говорила с местной партийно-хозяйственной бюрократией на разных языках (во всех смыслах) и, будучи «чужой» по социальному происхождению и мироощущению, имела мало шансов повлиять на республиканское руководство в желательном для себя направлении и привить ей национал-сепаратистские устремления. Овладеть руководящими постами в партии и госаппарате УССР можно было лишь совершенно новым оружием – коммунистической идеологией, совместив ее с украинской системой ценностей. Именно это направление имели в виду партийные функционеры, говоря о новой, «городской» форме украинского национализма, именно ее считали наиболее опасной.

Это направление можно даже считать новым идейным этапом украинского движения, его более высокой ступенью. Во-первых, оно стало следствием изменений социальной структуры общества УССР и соответствующих перемен в национальном, государственном, культурном строительстве времен Гражданской войны и первых мирных лет, свидетельствовавших о становлении на Украине общества современного типа, без которого невозможно появление нации. Во-вторых, оно было ориентировано на закрепление достигнутых завоеваний и дальнейшее строительство Украины как суверенного национального организма. И в-третьих, этим направлением предлагались практические мероприятия, призванные завершить ее создание. Перемены в общественном бытии стимулировали работу общественного сознания. Начало было положено еще с момента создания украинской советской государственности, а активно процесс начал набирать силу со времени перехода к новой национальной политике, по форме имевшей сходные цели с целями национального движения. Тогда начали появляться пока еще малочисленные группы «красных» националистов, националистов-модернизаторов, стоящих не просто на коммунистических, а на большевистских позициях, не видящих для Украины иного будущего, кроме советского и коммунистического.

Что же это было за направление, в чем заключалась его новизна, чем оно отличалось от традиционных националистических воззрений? Ярче всего оно отразилось в нескольких теоретических концепциях, появившихся в УССР во второй половине 1920-х гг.

Вернемся к приведенной в начале главы формуле. Согласно ей, следующим пунктом за «нацией» шли «самостоятельная экономика» и «суверенность» как непременные условия существования нации. Создаваемые украинской (а в силу ряда причин и союзной) историографией концепции истории Украины служили теоретическим фундаментом для появления ряда идеологических систем, касавшихся тогдашнего положения УССР. Здесь мы немного отойдем от хронологического принципа, забежим вперед и рассмотрим те из них, которые касались вопроса о месте Украинской республики в системе народного хозяйства Советского Союза. Этот вопрос имел весьма важное значение, так как был своеобразным перекрестком, на котором сталкивались различные, порой диаметрально противоположные точки зрения общественности республики, украинских националистов, а также республиканского и центрального партийного руководства на судьбу Украины, ее государственность, на пути индустриализации и модернизации Советской страны в целом. Взгляды украинских националистов на проблемы экономического развития оказались сведены в единую систему и опубликованы в виде статьи в журнале «Большевик Украины» (орган КП(б)У). Ее автором стал никому до того не известный М. Волобуев.

О Михаиле Волобуеве стоит сказать подробнее, поскольку ему суждено было стать одним из символов украинского национализма, а «волобуевщиной» стали обозначать национальный уклон в области экономики. Сам он не был этническим украинцем (настоящая фамилия Артемов), и поэтому его путь к «украинству» весьма показателен. С 1922 г. М. Волобуев работал в органах политпросвещения, был заместителем начальника губернского отдела Политпросвета в Виннице. По воспоминаниям дочери, «своей любви к Украине он не скрывал. Любил одевать украинские вышивки, искренне увлекался красотой украинских песен, украинского языка» [776] . Но это присущее многим великороссам увлечение послужило лишь почвой для развития идей, благодаря которым М. Волобуев вошел в историю. Работая на ниве политпросвещения, он сталкивался с людьми, состоявшими ранее в националистических партиях. Позднее он общался с А. Шумским, М. Яловым, Н. Хвылевым. Вращаясь в среде украинской интеллигенции, М. Волобуев воспринял ее мировоззрение. Уже после Великой Отечественной войны, обращаясь к Генеральному прокурору СССР Р. Руденко, он объяснял это так: «Сталкиваясь и дискутируя с работниками российского Главполитпросвета в практических вопросах, болезненно воспринимая попытки трактовать украинскую культуру и украинский Наркомат просвещения как провинциальные, я постепенно пришел к выводу о невозможности украинского культурного строительства в совместной работе с русскими» [777] . Это почти дословно совпадает с тем, что говорили по поводу «официальной» украинизации украинские националисты.

В 1928 г. редакция журнала «Большевик Украины» в двух номерах публикует большую статью «К проблеме украинской экономики». При этом оговаривалось, что статья носит дискуссионный характер. И «дискуссия», а вернее, весьма острая критика основных положений статьи, переросшая в борьбу с «волобуевщиной», незамедлительно началась. Собственно, ради того, чтобы обнародовать подобные взгляды, выставить их на всеобщее обозрение, а затем разбить в пух и прах, статью и опубликовали [778] . Так в чем же заключалась «волобуевщина»?

К изложению своих взглядов на перспективы развития народного хозяйства Украины М. Волобуева подтолкнула бытовавшая среди советских экономистов точка зрения на экономику СССР как экономику единого государства, а на СССР как на реинкарнацию исторической России. В основу экономического районирования страны Госпланом СССР был положен экономико-географический принцип. То есть экономика Союза виделась единым целым организмом, в основе которого лежала экономическая специализация регионов. При этом совершенно выпадало из вида наличие союзных республик. Согласно «экономическому» подходу, территория УССР подразделялась на Юго-Западный и Южногорнопромышленный экономико-географические районы.

М. Волобуев подверг этот подход резкой критике. Он исходил из того, что Украина представляет собой «народно-хозяйственное целое», которое нельзя разрывать на независимые части [779] . Собственно, Волобуев не был первым, кто во главу угла развития экономики ставил национально-государственный принцип и публично его отстаивал. Еще Г. Ф. Гринько, бывший в свое время наркомом просвещения, на I съезде Госплана СССР в феврале 1926 г. выступил против деления УССР на экономические районы и призывал подходить к ней «как к народно-хозяйственному целому» и в дальнейшем идти по пути ее консолидации (в том числе экономической) как самостоятельной республики [780] . Г. Гринько приводил свои аргументы. Выступая против разделения Украины на экономические районы, он стремился не допустить разрыва смычки между левобережным пролетариатом и правобережным крестьянством и намеревался превратить Украину в форпост Союза и плацдарм для коммунистической экспансии на Ближний Восток и в Европу. УССР надлежало стать «образцом решения Советской властью национального вопроса для всего юго-восточного угла Европы, наиболее раздираемого национальной враждой», в связи с чем «укрепление Украины как республики» имело «огромное внешнеполитическое значение» [781] . Приведенные выше аргументы в какой-то степени могут объяснить позицию Г. Гринько, хотя уже само их наличие говорит о том, насколько далеко зашло национально-государственное развитие Украины. Но его аргументы – это партийный подход к вопросу (или прикрытый партийной риторикой). Как и в случае с «официальной» и «неофициальной» украинизацией, имелись и другие доводы, более близкие «национально мыслящим» кругам украинской общественности. Их-то и высказал Волобуев.