Чтение онлайн

Необходимость сплочения всех сил страны и общества снова вытолкнула на поверхность вопрос о соотношении союзного и республиканского начал в СССР. В республиках имелись силы, в том числе разделявшие идейную платформу национальных движений, которые отстаивали приоритет интересов республик над интересами союзного государства и необходимость предоставления им больших прав. В то же время логика индустриального развития диктовала подход к экономике СССР как к экономике единого государства, а не как к сумме более или менее связанных между собой республиканских экономик. Этот подход присутствовал и в предыдущем десятилетии, но тогда, хотя бы в силу решений X и XII съездов РКП(б), приоритет отдавался развитию республик, что и позволило существенно поднять их экономически и политически, а некоторые и попросту создать на голом месте. 1930-е гг. стали временем дальнейшего укрепления взгляда на Советский Союз именно как на государство, а не на союз республик или зародыш для всемирной республики советов.

Итак, основной причиной изменения приоритетов в национальной сфере стал переход в 1929–1930 гг. к индустриальному рывку – социалистической модернизации. Она была вызвана объективным ходом развития России-СССР и требовала политического, идеологического и экономического единства общества, устранения идейных и прочих противников нового курса. Утверждение социалистической экономики означало ликвидацию тех социальных групп, которые официально считались носителями не только буржуазных отношений, но и национализма. О некоторых других причинах перехода к новой «эпохе» в национальной политике, ставших роковыми для украинского национального движения, речь пойдет ниже. А сейчас следует проследить, как переход к индустриально-колхозному рывку отразился на населении УССР и этом самом движении.

В конце 1920-х гг. на селе вновь стал отмечаться рост недовольства. Начало ему было положено хлебным кризисом 1927–1928 гг. Село продолжало находиться в непростых экономических условиях «ножниц цен», которые весьма точно охарактеризовал сам И. Сталин. Крестьянство, говорил он, «платит государству не только обычные налоги, прямые и косвенные, но оно еще переплачивает на сравнительно высоких ценах на товары промышленности – это, во-первых, и более или менее недополучает на ценах на сельскохозяйственные продукты – это, во-вторых» (выделено Сталиным) [1097] . Крестьянство вновь стало придерживать хлеб, дожидаясь повышения цен на него, а то и просто губить урожай. Все это повлекло за собой удорожание промтоваров и ухудшение жизни всех слоев населения страны, в том числе самих крестьян. Неспособность сельского хозяйства обеспечить нужды ускоренного промышленного строительства подталкивала руководство ВКП(б) к мерам внеэкономического характера. Уже после XV съезда (1927 г.) в ход пошли силовые методы изъятия хлеба [1098] .

Недовольство выражалось в форме саботажа и срыва заготовительных и налоговых кампаний, порче продуктов, росте антисоветских настроений, терактах против представителей власти и т. п. Естественно, чаще всего в этом были замечены зажиточные крестьяне, а также политически неблагонадежные лица («бывшие», участники бандформирований) [1099] . Это не было бандитизмом сродни тому, что имел место в начале десятилетия. Теперь в силу разных причин он не мог получить такого размаха. Что немаловажно, у огромной массы населения (хотя, конечно, были и исключения) укрепилось сознание безальтернативности УССР и СССР как страны в целом. Но при всем том статистика ГПУ отмечала, что в 1928 г. произошел резкий рост выступлений, охарактеризованных как террористические. Так, если в 1927 г. по республике было зафиксировано 173 таких случая, то с января по ноябрь 1928 – уже 351, из них в два последних месяца – 74 [1100] . Далеко не все из них являлись проявлениями настоящего терроризма. Однако угрозы, избиения крестьян-активистов, советских работников и коммунистов, покушения на них часто действительно были сопротивлением осуществлявшимся мероприятиям или произволу их конкретных исполнителей и потому могут считаться проявлением классовой борьбы.

Но в целом в конце 1920-х гг. ситуация на селе оставалась более-менее спокойной. Резкий всплеск протестных настроений пришелся на 1930 г. и был вызван началом проведения коллективизации и ликвидации на ее основе кулачества как класса. Согласно постановлению ЦК ВКП(б) «О темпе коллективизации и мерах помощи государства колхозному строительству» от 5 января 1930 г., коллективизацию на Украине намечалось закончить к весне 1932 г. [1101] На практике «сплошная коллективизация» осуществлялась поистине головокружительными темпами: уже к 10 марта было коллективизировано 70,9 % крестьян. Столь высокие показатели при нежелании значительных крестьянских масс идти в колхозы достигались путем приписок, при помощи давления, угроз (например, угрозы раскулачивания [1102] ), а то и просто физического воздействия. Создание колхозов сопровождалось обобществлением имущества и раскулачиванием, под которое попадали не только кулаки, но и середняки и даже бедняки. Четкие критерии, которые позволяли бы классифицировать то или иное хозяйство, отсутствовали, что открывало широкие возможности для произвола, сведения личных счетов или просто ошибок. К тому же над местными властями довлел спускаемый «сверху» план, в котором давались разнарядки, сколько хозяйств надо коллективизировать, сколько раскулачить и т. д. [1103]

Любое действие рождает противодействие. Ответом на коллективизацию стал резкий всплеск протестных настроений зимой-весной 1930 г. по всему СССР. Отпор выражался в отказе от вступления в колхозы, выходе из них, «волынках» – саботаже работы в новых хозяйствах, забое скота и порче имущества, в «бабьих бунтах», терроре против партийного и советского состава и даже вооруженном сопротивлении [1104] . Многие выступления, если не большинство, были спровоцированы форсированием темпов, злоупотреблением местных властей, произволом и издевательством при проведении коллективизации и раскулачивания [1105] . Крестьянские настроения проникали и в Красную армию. Например, за три недели марта 1930 г. по 74 гарнизонам Украинского военного округа было зафиксировано 1724 случая негативной реакции на коллективизацию, а из 5500 писем красноармейцев политика советской власти на селе оценивалась положительно только в 1005 [1106] .

Не стала исключением и УССР. Весной 1930 г. по многим районам республики, особенно на Правобережье, прокатилась волна крестьянских выступлений. Особенно резкими они были в ряде местностей Черниговы и Днепропетровского округа. В Одесском округе восстало три села Червоноповстанского района [1107] . Волнения происходили также на Херсонщине, Хмельниччине и в ряде других местностей. В некоторых селах Антонинского района Шепетовского округа местные крестьяне даже провозгласили «советскую власть без коммунистов» [1108] . Последнее весьма показательно, поскольку свидетельствует о том, что в политике коллективизации крестьяне подсознательно винили не систему и не советскую власть как таковую, а коммунистов, в названии которых проступала ненавистная многим еще со времен Гражданской войны коммуна.

Непростая ситуация сложилась на польской границе. Ввиду того, что она грозила перерасти в международный конфликт, контроль над ней был вынужден взять лично председатель ГПУ УССР В. Балицкий. С февраля 1930 г. по 11 приграничным округам прокатилась волна массовых вооруженных выступлений. В них ярко проявился синтез экономической неустроенности и национальной специфики местного населения. Одним из наиболее тревожных эпизодов стал несостоявшийся переход государственной границы большой группой крестьян. Толпа численностью в несколько тысяч человек, состоящая преимущественно из поляков и униатов (так в документе), двинулась походом на Шаргород, захватила его, выгнав представителей власти, которым пришлось укрыться в местном монастыре. Затем возбужденные люди с кличем «Нам поможет Польша!» двинулись в сторону границы (благо она была недалеко). Только благодаря умелым и своевременным действиям пограничников толпу удалось удержать от перехода границы, уговорить ее разойтись и тем самым избежать международных осложнений [1109] .

Как свидетельствуют материалы ГПУ, преобладающая часть выступлений имела чисто экономическую основу, а если недовольство и приобретало политическое звучание, то в большинстве случаев имело «традиционную» антибольшевистско-антикоммунистическую и аитиеврейскую риторику, редко приобретая украинско-национальную окраску [1110] . Известны примеры, когда наряду с антисоветскими лозунгами, например о замене сельсоветов старостами, или обличением коммунистов, «ведущих страну к гибели», звучали требования «ввести в школы изучение славянского языка» для того, чтобы «лучше понимать церковную службу» [1111] . Понятно, что это волновало не автокефалистов, а тех, кто сохранял верность канонической («московской», по выражению националистов) церкви и не спешил переходить на «понятную» и «родную» украинскую мову. А иногда антисоветские выступления и вовсе проходили под монархический гимн «Боже, царя храни» [1112] .

В то же время отмечался и рост активности украинских националистических элементов, которые стремились воспользоваться крестьянским недовольством. Вновь на селе появились листовки, хотя национальный вопрос муссировался далеко не во всех из них. В тех же, где он присутствовал, повторялись известные утверждения, что якобы «весь украинский хлеб вывозится в Россию» [1113] . Некоторые листовки не ограничивались простой «констатацией фактов» и призывали мстить за 12 лет, проведенных «под гнетом Москвы», и восстановить УНР [1114] (как видно, для некоторых УНР еще продолжала оставаться путеводной звездой). Как правило, происходило это там, где имелась «значительная засоренность» данной местности этим самым элементом, или же там, где «крепко сидел петлюровский кулак», помыкавший «забитым селянством» [1115] . Еще одним очагом распространения националистических настроений стали местности, где раньше имелась густая сеть «просвит», приходов УАПЦ, действовали петлюровские банды и проживали их бывшие участники. Там отмечались разговоры о самостийности Украины, пелись песни со словами «Ще не вмерла…», а вокруг сел рылись окопы и дежурили дозорные [1116] . Как всегда, вместе с крестьянскими выступлениями поднял голову и уголовный бандитизм: начались грабежи, поджоги, убийства.

На волне экономических затруднений и недовольства коллективизацией и раскулачиванием оживилась деятельность подпольных групп и кружков. Но, как и в начале 1920-х гг., подпольная деятельность украинских националистов и крестьянские волнения оставались самостоятельными явлениями, имевшими свои корни, побуждающие мотивы и цели. Как и раньше, «коноводами» и основным контингентом этих групп становились представители интеллигенции и «бывшие». По мере развития кризиса подполье пополнялось и за счет крестьян, особенно тех, кто уже имел в прошлом опыт подобной деятельности. Националисты стремились подчинить недовольных своему влиянию, объединить их в группы с тем, чтобы крестьянский протест против мероприятий советской власти проходил организованно и имел характер борьбы против «московской оккупации» [1117] . Противодействие коллективизации, борьбу за возвращение частной собственности они увязывали с «освобождением» Украины от большевиков и решением национального вопроса.