Чтение онлайн

Органами безопасности был раскрыт ряд подпольных организаций националистического толка (подробнее см. в следующем разделе). Все они, помимо требований передачи земли крестьянам, отмены «нового крепостного права», введения свободной торговли, выступали за свержение коммунистического строя, за восстановление УНР и выход Украины из состава СССР. Хотя и социальные, и национальные требования присутствовали одновременно почти всегда, характер подобных организаций зависел от социального состава участников, а главное, от того, что было основой основ их существования, – национальный вопрос или сугубо крестьянские интересы. Некоторые из них в УНР видели возможность для удовлетворения своих требований [1118] . Другие же, и их было большинство, считали национальный вопрос главным, а его разрешение – своим приоритетным заданием.

Причиной появления на свет организаций первого типа ГПУ считало «озлобленность кулачества» (хотя в данном случае все же точнее говорить о крестьянском недовольстве), «выросшую на почве последних мероприятий на селе» (имелся в виду хлебозаготовительный кризис 1927–1928 гг. и последующая коллективизация). По своему составу и выдвигаемым требованиям такие организации были крестьянскими. Например, раскрытая в январе 1930 г. в Кременчугском округе «кулацко-петлюровская» организация Штаб войска Украинского, созданная в августе 1929 г. как ответ на политику большевиков на селе, в своей программе приоритет отдавала экономическим вопросам – введению частной собственности на землю, созданию крестьянских союзов, уравнению крестьян в правах с рабочими. «Крышей» для преобразований должна была стать УНР, которую следовало создать путем восстания и интервенции. Национальный вопрос должен был быть разрешен таким образом, «чтобы интересы украинского народа не были ущемлены», а все должности занимались исходя из процентного состава населения [1119] . Другие организации выражали крестьянские интересы лишь частично, будучи зеркалом политических настроений националистической интеллигенции.

Иногда бандитизм приобретал комичные формы. Так, в селе Кустовцы Шепетовского округа некий местный бандитский атаман Семен, очевидно, после обильных возлияний, решил идти походом, да не куда-нибудь, а прямо на Москву. Поскольку он был неграмотным, но отнесся к операции со всей серьезностью, то первым делом направился в сельскую школу, где по карте земных полушарий пальцами отмерил расстояние от его родных Кустовцов до Москвы. Вышло немного – всего 2 вершка. Решив, что через четыре дня он будет у стен столицы, Семен кликнул свое войско. По зову «батьки» явилось около 350 вооруженных человек. На Москву Семен решил двигаться непременно через село Онацковцы, где старостой была некая Дунька. «От нее там нам помощь будет», – обосновал свое решение «вождь» шепетовских повстанцев и двинулся в поход [1120] .

Настоящий эпизод, при всей его кажущейся несерьезности, между тем служит интересным свидетельством ценностных ориентаций и мышления крестьян (в данном случае шепетовских). Весьма показательно политическое мироощущение того же Семена и его людей, даже во время антигосударственного выступления подсознательно признававших Москву «своей» столицей и действовавших именно в советской, а не в «национальной украинской» системе координат. Дойти до Москвы «народным мстителям» было не суждено. О дальнейшей судьбе Семена, Дуньки и их «армии» сводки ГПУ умалчивают, но, судя по тому, что «летописание» этого похода составили именно чекисты, можно с уверенностью утверждать, что «спасли» столицу СССР от «веселого» налета именно они.

Но смешными эти пьяные выходки нам кажутся сейчас. Тогда все выглядело по-другому. Социальное напряжение в 1930 г. достигло наивысшего накала. Оно отличалось обоюдной жестокостью сторон и обоюдной убежденностью в правоте своего дела. Сводки ГПУ пестрят сообщениями о той атмосфере, в которой осуществлялись преобразования в деревне. Например, в том же селе Онацковцы, где атаманшей была Дунька, озверевшая толпа избивала уполномоченного РИК, беспартийного крестьянина Волошина, и всячески издевалась над ним. Его бросали в воду, ставили на колени, заставляли целовать землю и креститься, а «одна беднячка подняла подол и принудила» его в присутствии гогочущей толпы (не иначе как в затылок уполномоченному смотрел обрез или в бок упирались вилы. – А. М.) целовать себе половые органы. В соседнем районе такие же «люди» повесили молодую девушку-комсомолку, а затем отняли у одной матери и утопили трехнедельного малыша – ребенка их односельчанина-активиста [1121] . Это всего лишь несколько примеров «борьбы против коллективизации», хотя таких изуверских убийств, избиений коммунистов, комсомольцев, активистов, членов их семей (в том числе малолетних детей), издевательств над ними [1122] можно привести бессчетное количество, потому что такие случаи в начале 1930 г. стали массовым явлением. И точно так же можно приводить сотни примеров произвола, издевательств, несправедливого раскулачивания, высылок, арестов, расправ над крестьянами – кулаками, середняками и просто теми, кто чем-то не угодил какому-нибудь официальному или полуофициальному лицу.

Однако десять лет советской власти не прошли даром: село не просто противостояло городу, но и раскололось изнутри. Стала другой экономическая и политическая обстановка, изменилось и сознание крестьянства, причем всех его имущественных групп. Село 1930 г. не было похоже на село десятилетней давности и, конечно, не способно на мощное восстание или хотя бы на более-менее широко распространенный политический бандитизм. Вот почему после появления знаменитой статьи И. Сталина о головокружении от успехов, введения нового устава сельскохозяйственной артели и своевременных действий по пресечению волнений антисоветская активность пошла на спад и к концу года практически не давала о себе знать [1123] . Всплеск эмоций зимы – начала весны 1930 г. стал последним, и в дальнейшем коллективизация не встречала организованного отпора (хотя недовольство, отказы работать в колхозах и пассивное сопротивление еще имели место [1124] ).

Итак, основой крестьянского недовольства опять, как и во время революции 1905 г. и в годы Гражданской войны, стали социально-экономические причины. Нелишне напомнить, что аналогичная ситуация наблюдалась но всему СССР, и Украина здесь не была чем-то особенным. Например, более активное сопротивление коллективизация встретила на юге европейской части СССР, особенно в ряде казачьих районов Дона и Кубани [1125] . Спецификой коллективизации на Украине может считаться то, что там недовольство и протесты в отдельных случаях облачались в националистические одежды. В то же время связь между экономическими проблемами и национальным вопросом в 1930 г. прослеживалась гораздо слабее, чем десять лет тому назад. Националисты оказались не в состоянии увлечь своими идеями широкие слои населения. Крепче стало государство, национальные и сепаратистские лозунги находили у крестьян гораздо меньший отклик. Большевики прочно удерживали влияние в массах. И это партия могла поставить себе в заслугу.

И все же колхозный строй утвердился пока поверхностно. Причиной было не только крестьянское недовольство, хотя его тоже не нужно сбрасывать со счетов. Главное заключалось в другом. Резкий переход (к тому же насильственный) к новому типу хозяйствования и управления, в какой бы отрасли или стране он ни осуществлялся, обязательно в течение некоторого периода сопровождался бы падением производства, хозяйственными затруднениями и т. п. Спустя некоторое время этот переход завершается сам собой. Но набиравшая обороты индустриализация требовала все новых и новых средств. Пока их могла дать только деревня. Учитывать эту неизбежную закономерность, отказываться от утвержденных планов, как и от методов их достижения, никто не собирался. И выкачивание ресурсов из деревни продолжилось, что обернулось крайне тяжелыми последствиями. В связи с этим необходимо коснуться такого непростого вопроса, как голод 1932–1933 гг.

В современной украинской историографии возобладала точка зрения на голод как на «голодомор». Сразу подчеркнем, что «голод» и «голодомор» слова хотя и однокоренные, но имеющие принципиально разный смысл. И дело не просто в масштабах катастрофы. «Голодомор» – это не просто «сильный голод». «Голодомор» – это идеологическая концепция, инструмент воздействия на массовое сознание. Под ним понимается целенаправленное, сознательное уничтожение голодом украинского народа как народа и, что еще важнее, как народа украинского. Иными словами, «голодомор» хотят представить как геноцид-этноцид, который осуществлялся московским руководством при помощи или самоустранении от активного сопротивления этому украинской партийной верхушки [1127] . При этом либо прямо утверждается, либо подразумевается, что геноцид стал частью новой национальной политики большевиков на Украине и являлся не чем иным, как истреблением «соли» и «кости» украинского народа – украинского крестьянства.

Эта точка зрения не нова и «путевку в жизнь» получила еще в украинской эмиграции. Впрочем, эмиграция была лишь средой, в которой варилась концепция. Не меньшую роль в создании теории «голодомори» сыграли ее солидные заокеанские покровители [1128] . «Голодомор» стал оружием в идеологической войне против СССР, «работавшим» и на социальном («тоталитарное» государство, «неэффективная командная экономика»), и на национальном («русский империализм угнетает свободолюбивые народы») поле. Представление о «геноциде-голодоморе» стало краеугольным камнем «символа веры» «национально сознательных украинцев» и государственной идеологии современной Украины, при этом ему отводится двоякая роль. Во-первых, «голодомор» должен обозначить врага (как реально-материального, так и метафизического, некое «абсолютное зло»), сыгравшего роковую роль в жизни Украины и украинской нации. И во-вторых, внедрить в коллективное сознание украинцев чувство невинной жертвы, а врагу в его собственных глазах и глазах мирового сообщества привить комплекс вины, наложить на него моральные и материальные обязательства. «Голодомор» призван стать мощным консолидирующим фактором, призванным духовно и идейно объединить украинскую нацию. Но что же было на самом деле?

В 1930 г. была отменена частная торговля. Ведение хлебозаготовок было полностью сосредоточено в руках государства. Успешному проведению заготовительных кампаний должно было способствовать то, что нормы накладывались не на двор, а на колхоз. В 1930–1931 гг. заготовительная кампания прошла успешно. Трудности начались в следующем, 1932 г. Нормы продолжали оставаться высокими, в то же время производительность труда заметно упала. Причиной тому были объективные трудности, связанные с переустройством сельского хозяйства, организацией производственного процесса в колхозах, разрушением, как правило, крепких хозяйств раскулаченных крестьян.