Чтение онлайн

Л. Каганович взялся за дело со свойственной ему энергичностью. Созданная под его руководством комиссия Политбюро ЦК КП(б)У по украинизации повела работу ускоренными темпами. И действительно, административные методы принесли свои результаты. Например, в 1926 г. делопроизводство в УССР было украинизировано на 65 %, тогда как в начале 1925 г. – только на 20 %, столь же активно велась украинизация образования [1009] . Вместе с тем методы, а главное, заданная идеологическая направленность новой украинизации «по-сталински» вызвала недовольство у наркома просвещения УССР А. Я. Шумского, которое вскоре переросло в открытое противостояние Кагановичу. В ходе этого противостояния выявилось истинное отношение сторон к украинскому вопросу.

Бывший боротьбист Александр Яковлевич Шумский в 1924 г. был назначен на пост наркома просвещения для того, чтобы способствовать усилению украинизации. «Пора положить конец топтанию на месте в вопросе об украинизации», – заявил он на апрельском (1925 г.) Пленуме ЦК КП(б)У. Он говорил, что украинизация – это не превращение кого-либо в украинскую национальность [1010] . На практике же его политика сводилась именно к этому.

Каганович же свою задачу видел в том, чтобы «учитывать политические перспективы» и бдительно следить за тем, «куда идет украинизация, гарантируя ее направление в сторону укрепления диктатуры пролетариата» [1011] . Как и его «шеф», он понимал, что развитие украинской культуры и нациостроительство зашли далеко и под прикрытием официальной политики все больше начинают развиваться в националистическом духе, естественно с перманентно присущим этому процессу идейным и организационным противостоянием России и всему русскому, которые вольно или невольно ассоциировались с СССР и большевизмом. (Именно для того, чтобы разрушить это далеко не верное представление о тождественности русского и большевистского, и проводилась политика коренизации.) Между тем та же литературная дискуссия показала, что национально-культурные процессы, как и сама украинизация, из чисто культурной сферы перемещались в идеологическую. Поэтому придание украинизации «направления в сторону укрепления диктатуры пролетариата» было немыслимо без победы над ее националистической трактовкой на идеологическом фронте. Носителями таковой являлись национальная интеллигенция и те круги в партии, которые считали украинизацию явлением более широким, нежели средством по укреплению диктатуры пролетариата, и во главу угла ставили интересы «национального возрождения» «ранее угнетенного народа».

Шумский тоже был сторонником форсирования украинизации, но именно с позиций восстановления «исторической справедливости». В своем противостоянии Кагановичу он начал апеллировать к Сталину. В октябре 1925 и апреле 1926 г. он поднимал вопрос о замене Л. Кагановича на посту генерального секретаря КП(б)У В. Чубарем, обвиняя его в формально-аппаратной украинизации, из-за которой создавалось положение, при котором «рост украинской культуры и украинской интеллигенции идет быстрым темпом», а партия Украины от него отстает и может упустить это движение, если не возьмет его в свои руки [1012] .

Вину за отставание партии А. Шумский возлагал на Л. Кагановича, чьи личные качества и методы работы (авантюры, карьеризм, «метод организационного нажима», «оттирания высших советских учреждений и руководителей этих учреждений» от реального управления) (вот они – личные полномочия! – А. М.) не соответствовали, как он считал, потребностям КП(б)У [1013] . Но не только Л. Каганович виделся «злым гением» украинизации. Он был лишь верхушкой айсберга, название которому, как можно понять из слов наркома просвещения, предательство национальных интересов украинского народа компартией Украины и особенно коммунистами-украинцами. Собственно, по глубокому убеждению А. Шумского, этнические украинцы-коммунисты делились на две неравные группы. Одна – это настоящие украинцы, с болью отзывающиеся на то угнетенное «колониальное» положение, в котором находился (а если продолжить его мысль, и остается до сих пор, потому что УССР не стала подлинно самостоятельным государством) украинский народ. Но «они в партии забиты, загнаны и составляют меньшинство даже арифметическое, не говоря уже о влиянии». И происходит это «потому, что в партии господствует русский коммунист, с подозрительностью и недружелюбием, чтобы не сказать крепче, относящийся к коммунисту-украинцу». Русский коммунист-господин (а в эту категорию попадали не только великороссы, но также обрусевшие инородцы и евреи, как Каганович) правил не сам, а «опираясь на презренный, шкурнический тип малоросса, который во все исторические эпохи был одинаково беспринципно-лицемерен, рабски-двоедушен и предательски подхалимен. Он сейчас щеголяет своим лжеинтернационализмом, бравирует своим безразличным отношением ко всему украинскому и готов всегда оплевать его (может, иногда и по-украински), если это дает возможность выслужиться и получить теплое местечко» [1014] .

Именно в этой неукраинской, малороссийской психологии усматривал Шумский причины трудностей, с которыми пришлось сталкиваться украинизации («идет туго» [1015] ), а УССР из-за них же не могла превратиться в подлинно самостоятельную советскую республику. Как можно убедиться, коммунист, нарком просвещения УССР слово в слово повторял то, что думали и говорили в своем кругу о большевистском режиме, о характере партии украинские националисты в эмиграции и внутри страны. На существующую действительность Шумский смотрел с позиции украинского националиста, сторонника и участника реализации украинского национального проекта. Главное препятствие – это русскость (и свои «шкуры» – «малороссы») и партия как ее современный носитель (пусть и формальный, вненациональный). Таким образом, бывший боротьбист Шумский, еще в 1920 г. называвший Красную армию оккупационной силой [1016] , не только не отказался от своих прежних эсеровско-боротьбистских взглядов, но и считал ту позицию, которую он занимал до момента вступления в КП(б)У, правильной. «Партия должна стать украинской и по языку, и по культуре» [1017] , -считал он. Строительство Украины надо вырвать из рук малороссов и тех, кто «не привлекает к руководству партийной и профсоюзной работой коммунистов, непосредственно связанных с украинской культурой», и передать его тем людям, которые «верят в дело украинской культуры… знают и хотят знать эту культуру, которые поддерживают и могут поддерживать нарастающее движение за украинскую культуру». А для этого, считал нарком просвещения, надо было самыми решительными темпами проводить украинизацию «в партии и среди пролетариата» [1018] .

Конфликт внутри КП(б)У сразу же привлек внимание противников Страны Советов. За ситуацией внимательно следила украинская общественность, а эмиграция восприняла конфликт с воодушевлением, посчитав его началом долгожданного перерождения партии в защитницу украинских интересов. Например, один из столпов эмиграции Н. Шаповал в газете «Нова Україна» (ноябрь 1927 г.) советовал украинским коммунистам «увеличить влияние украинской националистической оппозиции… вести себя так, чтобы оппозицию считали выразителем интересов украинских рабочих и крестьян». «Тех коммунистов-украинцев, которые подлизываются к Москве, – увещевал Шаповал, – нужно взять под бойкот, как изменников… и презренных малоросов» [1019] (бросается в глаза прямое заимствование из слов А. Шумского). Эмигрантская и западноукраинская пресса продолжала симпатизировать А. Шумскому, а затем Н. Хвылевому и М. Волобуеву, одобряя их борьбу против «москвофильских коммунистических коммивояжеров» и «империалистов» [1020] . Естественно, настроения эмиграции не могли остаться незамеченными и оказывали влияние на реакцию большевиков, как и на всю идеологическую борьбу на «украинском фронте».

Ситуация между тем требовала разрешения. Сталин ответил на претензии Шумского в свойственном ему духе, формально признав их правильными, фактически же указав на недопустимость проводимой наркомом линии. В своем письме «тов. Кагановичу и другим членам ПБ ЦК КП(б)У» генсек согласился с необходимостью перелома психологии советских и партийных работников, недооценивающих серьезность украинизации и скептически к ней относящихся, высказался за правильный подбор и создание кадров, «способных овладеть новым движением на Украине». Но тут же указал на недопустимость передачи руководства национально-культурным строительством «в руки чужих нам элементов» [1021] .

Он охладил пыл украинизаторов вроде Шумского, сказав, что украинизация – «процесс долгий, стихийный, естественный» и искусственно форсировать ее темпы нельзя. Ошибка Шумского, неторопливо пояснял Сталин, заключалась в том, что он неправильно понимал украинизацию и не учитывал опасность, исходящую от чрезмерного потворствования национальному движению. Кадры коммунистов были слабыми, а украинизация «сплошь и рядом» возглавлялась «некоммунистической интеллигенцией». Все это могло «принять местами характер борьбы за отчужденность украинской культуры и украинской общественности от культуры и общественности общесоюзной, характер борьбы против “Москвы” вообще, против русских вообще, против русской культуры и ее высшего достижения – ленинизма» [1022] . А такая опасность на Украине, по мнению вождя, становилась «все более и более реальной». Сталин ссылался на «некоторых украинских коммунистов», например Н. Хвылевого. «Только в борьбе с такими крайностями можно превратить поднимающуюся украинскую культуру и украинскую общественность в культуру и общественность советскую» [1023] . Сталин ненавязчиво, но твердо отверг и требования Шумского форсировать темп «украинизации» партийной верхушки КП(б)У и очистить ее от «малороссов».

После такого ответа позиции наркома просвещения резко пошатнулись. Вопрос о А. Шумском (а затем и об олицетворяемом им уклоне в национальном вопросе от линии партии) начал широко обсуждаться на различных партийных форумах, например на июньском (1926 г.) Пленуме и на заседаниях Политбюро ЦК КП(б)У. А. Шумский был вынужден признать ошибочность постановки вопроса об устранении Л. Кагановича с поста генсека, полномочия которого, кстати, были подтверждены пленумом. В феврале 1927 г. украинское ПБ, разбирая вопрос о состоянии народного образования, подвергло работу Наркомпроса резкой критике, отметив «неправильность линии» при проведении национальной политики, бессистемное руководство украинизацией и ослабление в Наркомате партийного руководства. Успехи в деле украинизации Каганович объявил заслугой партии (и, тем самым, самого себя), а не соратников Шумского. «Меньше всего в этом заслуга Наркомпроса, который не сумел охватить и руководить этим процессом, шедшим мимо Наркомпроса». Шумский, которому все чаще приходилось объясняться и оправдываться, вынужден был согласиться, что «динамикой происходящего общественного процесса строительства украинской культуры» он не овладел [1024] . В конечном счете Шумский был освобожден с поста наркома и отозван из Украины. В феврале-марте 1927 г. на Объединенном пленуме ЦК и ЦКК КП(б)У его поведение было уже охарактеризовано как «национальный уклон» от линии партии [1025] . И борьба против уклона Шумского, получившего название «шумскизма», пошла по нарастающей. Уже мартовский (1928 г.) Пленум назвал «шумскизм» одной из разновидностей украинского фашизма [1026] .

Отношение «украинских» кругов к оппозиции Шумского и Хвылевого было неоднозначным, и диапазон оценок, как указывалось в составленной аналитиками ГПУ «Записке об оживлении украинской контрреволюции», был чрезвычайно широким. «Правые» круги отнеслись к ней недоверчиво, подозревая, что это «не что иное, как блеф, как грандиозная провокация, направленная к выявлению тех групп и лиц, которые пойдут за Шумским и Хвылевым». Но, не разделяя их взглядов, они в то же время усматривали в ней «защиту интересов украинцев». «Левые» круги, в целом разделявшие платформу Шумского и Хвылевого, были довольны появлением этого «знаменательного проявления» украинского национализма «внутри самой партии» как фактора, способствующего «развитию украинской самостийнической идеологии и деятельности». Но и те и другие были неприятно встревожены тем, что в партии проводится «борьба с украинцами», а «проявление инициативы в украинском направлении кончается ссылкой» [1027] .

Развенчание национального уклона в КП(б)У велось параллельно с развенчанием «хвылевизма», а потом и «волобуевщины», которые имели общие с «шумскизмом» корни. Утверждалось, что проявления «шумскизма» в культуре и экономике стали возможными благодаря позиции А. Шумского, прикрывавшего и даже защищавшего их (позже аналогичные обвинения падут на нового наркома просвещения Н. Скрыпника, в то время активного борца с «шумскизмом»), Скрыпник, в частности, обрушился на Шумского за его отношение к ВАПЛИТЕ, к творчеству Н. Хвылевого и ту позицию, которую он занимал в ходе литературной дискуссии. На майском (1926 г.) Пленуме Шумский прямо заявил, что «согласен с основной мыслью т. Хвылевого о том, какими путями должна развиваться украинская литература и какими материалами она должна питаться». Не согласен он был лишь «с той формой, в которую облекает Хвылевой свою правильную мысль». А ведь именно нарком просвещения во многом определял линию, по которой шло развитие литературы (в частности, он редактировал известный журнал «Червоный шлях», где печатались Хвылевой и его единомышленники). Шумский обвинялся в потворстве и покровительстве Н. Хвылевому [1028] , то есть в оправдании теории борьбы культур в ее украинском варианте и приоритетности ориентации молодой украинской культуры на западные образцы. Действительно, бывший нарком полагал (и не без основания), что в УССР продолжается борьба двух культур «за аудиторию… за рынок сбыта продукции своего труда» [1029] , но, формально порицая и русскую, и украинскую интеллигенцию, он всецело был на стороне последней, называя ее борьбу «борьбой за права», да «и сам являлся… сторонником и представителем» теории «борьбы культур» [1030] .