Чтение онлайн

— Хорошо, если так, — вздохнул я. — Пока мне очень далеко до уровня мага, хотя бы в половину слабее тебя. Я же знаю твой магический потенциал и понимаю, на что ты способен в битвах. Другое дело, что ты сейчас предпочитаешь не ввязываться в открытые бои самостоятельно без веской на то причины, тем более когда есть целый штат фортеминов и инквизиторов — зачем почем зря силы растрачивать. Но потенциал в тебе велик. И он… потрясает масштабом.

— Всему свое время, Калипсо. Через пару-тройку тысяч лет ты меня не только догонишь, но и обгонишь, — задумчиво произнес Ильфорте.

Я аж поперхнулся воздухом, вытаращившись на отца, в глазах которого плясали смешинки.

— Издеваешься? Мне пока сложно себе даже цифры такие представить.

— Сейчас — сложно, потом — станет легко, — напевно произнес Ильфорте. — Но это будет потом… потом. Пока что в тебе кипит юношеский максимализм. Оно и понятно, почему. Ты еще слишком молод и горяч, хочешь всё, сразу и желательно позавчера, ты только начинаешь свой жизненный путь, глупо ожидать и требовать от тебя какого-то спокойствия и смирения. И это хорошо, что в тебе нет смирения — твоя жажда большего постоянно толкает тебя вперед. Это твой личный двигатель развития, и это по-своему прекрасно.

— Но вместе с этой жаждой в тебе пока что бурлит слишком много агрессии… И это тоже не то чтобы плохо, ведь сама по себе агрессия — это прекрасная энергия, когда она направлена в верное русло. И вообще, агрессия обязательна нужна по жизни.

— Звучит так, будто без агрессии и негатива мир существовать не может в принципе, — хмыкнул я.

— В каком-то смысле так оно и есть, если рассуждать глобально. Ну а что поделать? Человек в принципе своем развивается через агрессию и двигается через боль, а уж о магах и верховных магах и говорить не о чем. Может быть, когда-нибудь мы и научимся развиваться через сплошное счастье и наслаждение, но не в ближайшие пару тысяч лет так точно. Люди не умеют жить в мире, пока что мы движемся вперед через сплошную боль разного рода, как физическую, так и душевную.

— Звучит… весьма пессимистично.

— Да не то чтобы, это просто факт, — пожал плечами Ильфорте. — Ну, подумай, мы ведь даже рождаемся через боль. Причем больно и младенцу, делающему свой первый вдох. О боли матери не стоит и говорить. То есть для того чтобы просто появиться в этом мире, все мы проходим через адскую боль. А ведь человек рождается в этой жизни несколько раз. Не задумывался об этом? Каждый раз, когда мы принимаем какое-то важное решение и шагаем вперед через боль, через агрессию — мы рождаемся заново.

Холодный морской ветер трепал полы белоснежной мантии Ильфорте, мягко ступающему по песку. Он шел неспешно, наслаждаясь прогулкой и беспокойным ветром, дующим в лицо.

— Вот только агрессия — она же разная, — продолжил Ильфорте, свернув ближе к скалам, и я последовал за отцом. — Формы ее различны. Агрессия может быть разрушительной, а может быть созидающей. И весьма позитивной и сладкой.

— Как агрессия может быть позитивной и уж тем более — сладкой?

— Ну-у-у, близость между мужчиной и женщиной — это ведь тоже своего рода акт агрессии, как ни крути, — с ехидной улыбкой протянул Ильфорте. — Мужчина желает взять понравившуюся ему женщину, причем жаждет обладать ей единолично. Очень сладкая агрессия. Так проявляется наша природная сущность. Но из этого вида агрессии рождается чудесное создание — ребенок. Плод любви, порожденный двумя людьми, продолжатель обоих родов. И это высшая форма позитивной агрессии, пожалуй. А есть другая агрессия, которая кроется в зависти, войнах, разрушениях. На энергии агрессии можно дать жизнь новым людям, построить новые города и страны, взрастить великолепные сады — а можно уничтожить целые миры. Так, например, ты знаешь, что когда-то давно темная волшебница Арона уничтожила целый мир, направив туда все возможные темные силы и высосав жизненные силы и магию из всех жителей мира, используя эту полученную энергию для своих жутких экспериментов и для создания новой модификации контролируемой нечисти. Уничтожив тот мир, она нацелилась продолжать свои эксперименты в Форланде, который тоже собиралась стереть с лица земли. И она бы добилась своей цели, если бы Заэль с Эльзой ее не остановили однажды раз и навсегда. Разная агрессия, и смотри, какой итог разный, да? И получается, что агрессия может как убить, так и подарить жизнь… Смотря куда эту энергию направишь. То же самое происходит с тьмой и светом, с черной и белой магией. Белая магия тоже может быть разрушительной, а черная магия вполне может служить во благо. Наша Эльза — очень яркий тому пример. Ну и не только она, конечно, просто Эльза тут особенно показательна.

— А как светлая магия может быть разрушительной? — спросил я. — Мне кажется, я не до конца понимаю смысл этого.

— Это когда благими намерениями выложена дорога в Ад, — хмыкнул Ильфорте. — И когда во имя некой светлой и якобы великой цели страдают все вокруг. Такое встречается намного реже, но встречается, так что избыток света, как и избыток тьмы, является нарушением равновесия миров. И перед нами, фортеминами, воинами равновесия, как раз и стоит задача соблюдать это самое равновесие — баланс света и тьмы в мирах. Пока тьмы в мирах очень много, фортемины продолжают рождаться. Если когда-нибудь алчная тьма перестанет плодиться, магия фортеминов просто начнет сама по себе вымирать. Точнее, перестанут рождаться волшебники с нашими способностями, и в Армариллисе отпадет необходимость. Но предпосылок к этому я пока не вижу и не чувствую. Так что, если такое и случится когда-то, то явно не на нашем с тобой веку.

Мы подошли к отвесной скале, и отец махнул мне, чтобы я подошел к нему ближе, почти вплотную к скале.

— Видишь? — он указал на черные коконы бабочек, спрятанных в щелях скалы. — Этот пустынный берег почему-то очень любят филарии. Прекрасные ядовитые бабочки, чей яд способен очень быстро убить, и чья пыльца с хрупких крылышек является уникальным чудодействующим ингредиентом в лекарском деле. Филарии, будучи еще маленькими невзрачными гусеницами, очень любят выбирать этот берег для того, чтобы здесь окуклиться и превратиться в смертоносную бабочку.

Коконов бабочек тут действительно было огромное количество. Коконы — такие же черные, как взрослые особи бабочек — торчали из всевозможных щелей в скалах и даже просто лежали на песке под колючими кустами дикой розы.

— Вот эта бабочка уже завершила свое превращение, встав на свой новый путь, — Ильфорте указал на одну филарию, которая уже вылупилась из кокона и успела обсохнуть на солнышке.

На наших глазах бабочка расправила крылья и взлетела в небо черным пятном. Полет ее был стремителен, филарии были быстрее обычных бабочек.

— Смотри, а эта бабочка только в процессе вылупления, — сказал Ильфорте, указав на другой кокон.

Кокон, на который указывал Ильфорте, был уже треснувший, но бабочка из него вылезти не успела. Сейчас она как раз изо всех сил пыталась выкарабкаться из тесного кокона.

— Как насчет того, чтобы помочь ей? — предложил Ильфорте. — Она ведь так мучается, а мы в состоянии облегчить ее страдания.

Не дожидаясь моего ответа, он подошел ближе к кокону и аккуратно раскрыл его до конца, тем самым упрощая бабочке процесс вылупления. Несколько минут мы молча наблюдали, как черная филария расправляет крылышки.

— А чего мы ждем? — тихо поинтересовался я.

Ильфорте дал знак подождать. Выглядел он при этом очень серьезно и сосредоточенно.

Еще через несколько минут у филарии подсохли крылышки, и она вспорхнула в небо. Правда, в отличие от предыдущей бабочки, пролетела всего пару-тройку метров, а потом печально рухнула на землю. Еще какое-то время она дергалась, пытаясь взлететь, а потом совсем затихла.

— Проверь, как там бабочка? — кивнул Ильфорте на замершую филарию.

— Да она отошла в мир иной, по ходу.

Я наклонился, беря ее в руки, убедился в том, что бабочка мертва.

— Как думаешь, почему она умерла? — спросил Ильфорте, внимательно наблюдающий за моим выражением лица.

— У нее были слабые крылья.

— А почему?

— Просто слабая особь, — пожал я плечами, безжалостно сминая в руке мертвую бабочку. — Ничего особенного.

— Ошибаешься, — цокнул языком Ильфорте. — Среди филарий вообще нет слабых особей.

— Но бабочка-то умерла, — скептично произнес я.

Я раскрыл ладонь, и резкий порыв ветра сдул с моей руки остатки бабочки, оставив на ладони лишь драгоценную серебристую пыльцу.