Чтение онлайн

– Можешь оставить, – сказала Аяна. – Бертеле, давай договоримся на послезавтра? Соберёшь всех на занятие?

– Ого! – удивился Бертеле. – Договорились, эйстре.

Конда ехал рядом, с улыбкой глядя на Аяну.

– Ты не поверишь, но я мечтал однажды прокатиться с тобой рядом, – сказал он. – Правда, я думал, это будет в эйноте, и ты будешь сидеть в одном из этих женских сёдел, но так даже лучше. Ты знаешь короткую дорогу в поля?

– Да. Поехали, я покажу тебе, навигатор, – рассмеялась Аяна. – Буду твоей путеводной звездой.

Виноградные лозы устало свешивали ветви, утомлённые жарой и тяжестью сочных матовых гроздьев, над которыми роились полосатые жужжащие осы. Сухая глинистая дорога пыхала облачками пыли из-под блестящих копыт Кестана, и ящерки, гревшиеся на вечернем солнце, разбегались, ныряя в траву на обочинах.

– У вас тут такие большие пёстрые птицы, толстые и ленивые, – сказала Аяна, показывая на рощи олли. – Они настолько ленивые, что даже не пытаются взлететь.

– Они не ленивые, – сказал Конда. – Они изображают жирных и больных, топорща перья, чтобы увести хищника, за которого тебя приняли, от гнезда. Иногда им не удаётся убежать, тогда они жертвуют собой, но потомство остаётся невредимым. Это луговые каделе. Они действительно гнездятся в траве.

– Мне нравится в ваших рощах. Конда, а как тебя ловили? Перевал довольно широкий, там такая густая роща. Ты ехал по дороге?

– Нет. Я и ехал через рощу. За мной следили. Помнишь, Кейло заявился на твоё выступление?

– Да.

– Я поклялся Орману, и то он послал проверить, куда это я направился. А тогда, когда я пытался сбежать чуть ли не каждую неделю, конечно, за мной постоянно таскался кто-то, как пыль за каретой. Я не особо размышлял тогда. Я был как птица, которой подрезали крылья, а она упорно пытается взлететь, не понимая этого. Я пытался даже уплыть на лодке с мыса на левом берегу.

Он спешился и взял Кестана под уздцы.

– Слезай. Пойдём в рощу. Может, найдём каделе. Птенцы подросли, и ты увидишь этих хитрых птичек в их обычном виде.

Трава была мягкой и тёплой. Ташта спокойно общипывал зелёные побеги вокруг ствола олли, а Кестан прислонился к дереву, почёсывая круп о шершавую кору.

– Айлери хочет, чтобы Гели отпустила меня раньше. Она говорит, что моё поведение... бросает тень на имя дома Пулата.

– Подвинься, пожалуйста, а то я лежу на каком-то корне.

– Так удобно?

– Да. Спасибо. Ты не бросаешь никакой тени. Мы сами уже превратились в жалкие измождённые тени самих себя. Мы перечитываем древние сказания, восхищаясь решимостью героев, но одёргиваем любой полёт мысли, любые попытки что-то изменить.

Аяна приподнялась на локте и нахмурилась.

– Я сегодня говорила с Гелиэр, но она тоже считает, что говорю слишком дерзко, и что я... застоялась. Я уже начинаю думать, что это со мной что-то не так, понимаешь? Я говорю про радости жизни и про мечты девушке, которой восемнадцать, а она говорит мне что-то про клятый долг и про то, что заброшенная вышивка нарушит порядок! Это какой-то разговор глухого со слепым! Неужели тут никто не мечтает? Не представляет, как летит галопом по степи, или, словно птица, расправляет крылья и мчится, разрезая воздух кончиками крыльев, а под ним проносятся зеркала озёр, от которых поднимается туман? Не мечтает, как мой брат, сделать крылья из дерева и бумаги, которые, если и не поднимут тебя в воздух, то позволят парить в потоках воздуха, оттолкнувшись от склона долины? Не мечтает об устройстве вроде маслобойки, которое за тебя отстирает бельё? Хотя, что это я. Девушки кирио не стирают. Они не ездят верхом. Не рисуют мёртвых пёстрых сорок.

– Это не ты застоялась. Это застоялось болото, которое ты зовёшь широким прекрасным Арнаем, – сказал Конда, кладя горячую ладонь её на щёку. – Мы застыли в одной позе, будто играли в вашу эту игру... Ну, когда на счёт "три" все должны изобразить какое-то животное или предмет. Тут всё застыло, но никто не спешит отгадывать.

– Тут все что-то изображают, – с отчаянием сказала Аяна. – Тут душно. Это всё душит меня. Тебя, Конда, единственного человека, который говорит про мечты, тут называют странным. Мне хочется собрать людей и спросить – да что такое с вами? Что? Я вроде бы не говорю ничего, выходящего за границы холста! Я следую правилам, смотрю в пол и говорю вслух хорошо если одну мысль из десяти. Я пила в таверне с парнями, и они все сказали, что мечтают о море, но в их возрасте уже поздно мечтать, потому что их никто не возьмётся обучать, и нужно думать, как скопить денег на женитьбу. Это какая-то трясина, и она засасывает меня. Я не стремилась покинуть долину, потому что там было хорошо. Но тут всем плохо, плохо, и они всё равно ничего не меняют и продолжают сидеть тут, нюхая отвратительные дисодилии и изнывая от жары в камзолах и жутких платьях с туфлями, страдая и терпя, но продолжая выдавать юных дочерей за незнакомцев, чтобы они якобы очищали свою совесть. Воло сказал мне, что мы заперты в нашей долине, как дети в детской. Но он был неточен. Вы заперты пуще нашего, потому что сами выстроили вокруг себя стены. Вы кропотливо подбирали и вколачивали эти камни правил и запретов туда, где ещё чувствовалось хоть какое-то движение воздуха, и заботливо замазывали щели липкой смесью стыда и вины, которую с детства вам скармливают под видом приличного блюда, но на деле это мёртвая медуза, вонючая, протухшая... У вас тут запирается каждая дверь, чтобы никто не украл имущество, но зачем запрещать и запирать мечты и знания? Они меняют мир! От чего защищает ваша стена? И кого она защищает?! Конда! Ты говорил про запреты, которые мешают поиску, но тут вокруг каждого просто... тюрьма!

Конда смотрел на неё серьёзно, и она постепенно задышала ровнее, и ещё ровнее, не отводя взгляда от его спокойных глаз.

– В тебе бушует шторм, – сказал он мягко. – Я понял тебя. Я слышу каждое твоё слово. Обними меня, эйстре.

Он гладил её по волосам, заправляя выбившиеся волоски за уши, и проводил пальцами по нахмуренным бровям, пока они не расслабились.

– Конда, я не понимаю, как устроен ваш мир. Я видела портреты и статуи, и книги в хранилище. Для этого нужно отпустить своё воображение, выйти за пределы того, что есть на самом деле, взлететь над всем. Кто занимается этим? Кто пишет книги и ваяет этих прекрасных мраморных дев? Где этому учат? Я вижу только странную жизнь кирио, которые сидят по своим комнатам и боятся даже зайти к своему мужу или жене. Севас, которые заняты повседневными заботами, занимающими всё время... Катьонте, которые буквально выживают, вынужденные, несмотря на эти клятые традиции, отправлять дочерей работать в большие дома или лавки, куда ещё пойди устройся. Когда я встретила Харвилла, мне сказали про него, что он пишет книгу, которой не суждено увидеть свет, потому что она о том, чего нет. О чём тогда те развлекательные книги в хранилище, о которых ты говорил? Я думала, они, как книги Арке, мужа Олеми, помнишь?

– Конечно. Нет. В основном это жизнеописания крейтов. Что-то вроде исторических книг. Их пишут придворные летописцы. Ну и рассуждения на тему добра и совести, родовых обязанностей и прочего.

– А твои книги... Откуда они?

– Катис Эрсет заказывал в хранилище списки с книг для меня. Кроме той, которая об очищении металлов неким совершенным веществом. Советник крейта объявил её... мистификацией.

– Чем?

– Введением в заблуждение. Тот человек ездил по стране и предлагал кирио в эйнотах вкладывать деньги в его дело, показывая фокусы, и исчезал.

– Исчезал?

– Ловкий был малый. Он прокололся только на том, что слишком высоко забрался. Его пригласили к крейту, чтобы он воочию показал процесс превращения ртути в золото. Но он не справился.

– А ты можешь превратить ртуть в золото?

– Я превратил твоего кота в поросёнка, разве этого мало? Нет, сокровище моё. А вот ты превращаешь меня в золото. Знаешь, чем ртуть отличается от золота? Ртуть текучая, а золото твёрдое. А ну, проверь сама. Дай руку. Смелее, смелее.

Ташта ходил кругами по большой лужайке, нюхая густую невысокую траву, потом неожиданно рухнул на колени, потом на бок, и начал валяться в ней, подгребая щекой и шеей и с наслаждением перекатываясь с одного сытого бока на другой. Он встал и пару раз резво и бойко подпрыгнул и взбрыкнул, слегка напугав Кестана, который, вздрогнув, отошёл за ствол олли.

– Ты даже не привязываешь его?

– Нет. Он иногда уходит, но никогда – далеко. Правда, как-то раз я купалась в бухте, оставив его на дороге, и он пошёл грызть похоронную процессию. Ты не расседлаешь Кестана? Пусть тоже поваляется.

– Пока нет. Он достаточно отдыхал, – сказал Конда, поправляя под собой камзол, пуговицы которого давили ему на рёбра. – Арчелл выводил его, но этого мало. Вот кто действительно застоялся, так это два этих товарища.

– Арчелл не высыпается. Он сегодня сболтнул лишнего. Проговорился, что беседовал с Раталлом. Я тоже не сдержалась и сгоряча ляпнула ему злые слова про падших женщин, хотя он не осуждал.

– Он не будет осуждать. Я поговорю с ним, чтобы лучше следил за словами. Тебе не холодно?

– Ты шутишь? От твоей кожи тут может трава загореться. Конда, я тут ни разу никого не видела, но лучше, наверное, одеться.

– У меня есть предложение, раз ты заговорила о бухте. Может, покажешь её мне?

Аяна села, улыбаясь, и весело взглянула на Конду.

– У меня нет полотенца.

– Высохнем. У нас вся ночь впереди.

Дорога берега кирио в синих сумерках была тихой, загадочной, и огни больших домов за тёмными решётками походили на светлячков, запертых в клетках. Звонкий перестук подков Кестана заглушал глухие осторожные мягкие шаги Ташты.