Чтение онлайн

Казалось бы, дело в шляпе. Этому человеку остается отправиться за наследством, так как теперь его местонахождение ему известно. Допускаю, что он слышал адрес, который прокричал умирающий Коломер. Этот адрес явился для него полнейшей неожиданностью. (Не будем забывать об услугах, которые X. оказывал Джо Эйфелевой Башне. Ведь это он приобрел для него Сельское Уединение, нанял прислугу и т.д. Он – его администратор, фактотум, как я уже говорил…) Не будет ли слишком самонадеянным предположить, что это был адрес дома, купленного в свое время Джо, но затем перепроданного, о котором его истязатель забыл именно потому, что дом был перепродан? Какому-то подставному лицу, оставаясь на деле собственностью гангстера. Местом, служившим тайником и укрытием от непрошенных гостей. (Такого рода преступники никому не доверяют.) Расчет Джо оказался верным; прочитав завещание, его поверенный ни о чем не догадался. Затем наш X. приезжает в Париж, разыскивает дом, перерывает его снизу доверху и ничего не находит. А ночью вновь возвращается в него. Почему? Потому что его осенило. До сих пор он искал хитроумный тайник. Но вот он вспоминает Эдгара По, и некая деталь озаряет его. Рассказ «Похищенное письмо» из «Необыкновенных приключений» может служить, согласитесь, своего рода наглядной иллюстрацией ко всей нашей истории… Надежность тайника обеспечивается его доступностью, очевидностью… Он возвращается в заброшенный дом и опытным путем блистательно подтверждает справедливость своего предположения. В компании сообщника, несомненного участника драмы в Ла-Ферте-Комбетт, который настолько «доверяет» своему шефу, что не может отпустить его от себя ни на шаг, X. отыскивает кубышку. Его сообщник стреляет в него и промахивается. Пуля проходит через занавеску и серьезно ранит находящегося за ней человека. X. производит ответный выстрел и не промахивается. Нам уже известно по Перрашу, что это на редкость меткий стрелок. Собравшись с силами, его спутник пытается спастись бегством. Затемнение полное, ночь – хоть выколи глаза. Грязный мокрый снег – уже не тот девственный ковер, на фоне которого отчетливо вырисовываются силуэты. Под покровом темноты он отрывается от своего преследователя, но вскоре падает на проезжей части улицы, где на него наезжает мчащаяся с потушенными фарами машина.

Я выдержал паузу. Притихшая аудитория ловила каждое мое слово.

– Так вот,– сказал я, обводя взглядом присутствующих,– этот X., виновник стольких преступлений, находится сейчас среди нас.

Мое заявление произвело на присутствующих эффект, именуемый на парламентском наречии «оживлением в зале».

– Да,– повторил я,– убийца находится среди нас. Кто бы это мог быть? Мы имеем о нем некоторое представление. Он был знаком с Коломером, наследницей и вашим покорным слугой. По наблюдениям, вынесенным мною из Сельского Уединения, он охотно прибегает к помощи левой руки. В самом деле. Привязанный к креслу пациент получал удары по правой щеке. В какой-то момент ему удалось уклониться от одного из них и кулак палача скользнул по спинке кресла. Слева, если смотреть на кресло спереди. Что же это за люди, прибегающие к помощи левой руки? Левши, разумеется, а… также те, у кого, к примеру, ампутирована правая рука,– громовым голосом заключил я.

Все взоры устремились на Луи Ребуля. Он скорчил на лице жалкое подобие улыбки. На него было больно смотреть.

– А в эпизоде покушения на Арочном мосту? – продолжал я.– Господин Марк, посланный мною вперед, явно не производил впечатление человека, оказывающего отчаянное сопротивление. Уж не разыгрывал ли он комедию?

– Я запрещаю вам делать такие утверждения,– вскричал побагровевший Марк, вскакивая с дивана.– Вы – подлый…

– Помолчите, здесь дамы. Продолжим лучше обзор событий. Можно ли назвать Марка Кове левшой? Милая крошка, разве этот блистательный журналист левша?

– Нет, месье,– бездумно пролепетала, покраснев, черноволосая обитательница Монпарнаса.

Никто не засмеялся. Над комнатой нависла атмосфера напряженности. И тут все вздрогнули. Раздался звонок в дверь.

– Откройте,– попросил я Ребуля,– и не вздумайте улизнуть.

Он не улизнул, возвратившись в сопровождении комиссара Бернье. Настенные часы пробили одиннадцать.

– Вы пунктуальны,– заметил я, пока Ребуль помогал ему раздеться.– Дорогой мой полицейский, вы по-прежнему убеждены, что убийца Коломера и человек, пытавшийся сбросить меня в Рону,– одно и то же лицо по имени Жалом, сиречь покойный Карэ?

– Ну, разумеется… а как же иначе? – растерянно пробормотал он.– Что все это означает? У вас такой скорбный вид. Бдите над покойником?

– Что-то в этом роде.

– А я рассчитывал поразвлечься.

– Вот именно. Играя в искренность. Я, например, веселюсь, как выжившая из ума глупышка. Хочу познакомить вас с убийцей… пышущим здоровьем, живехоньким и ничуть не призрачным. Можете пожать ему правую или левую руку на выбор; он одинаково хорошо владеет обеими… Я уже говорил вам о царапине на кресле,– обратился я ко всем присутствующим.– Это очень важная улика. Избивая Джо, тот человек повредил один из своих перстней и потерял бриллиант. Мэтр Монбризон, не будете ли вы так любезны показать нам вашу безвкусную печатку, украшающую безымянный палец левой руки, чтобы мы могли сравнить бриллианты.

– Охотно,– глухо проговорил он, направляясь ко мне. На его губах играла обворожительная улыбка фатоватого героя-любовника.– Охотно.

Раздались два выстрела, послышались женские крики, проклятия, воцарилась суматоха. Он стрелял через левый карман пиджака. Я почувствовал жгучую боль в правой руке. Первая пуля пробила полотно Магритта, висевшее у меня на стене, вторая отлетела рикошетом от моего бронежилета, в который я предусмотрительно облачился, не исключая вероятности такого рода интермедии.

Когда суматоха несколько поутихла, рядом со мной очутилась Элен Шатлен. Она первая поспешила мне на помощь. Ее взволнованные глаза свидетельствовали о том, что она уже больше не сердится на меня за мои несправедливые подозрения. Это была чудесная девушка.

– Разве я не предупреждал вас, что нам понадобится ваша помощь? – сказал я, обращаясь к Дорсьеру.– Похоже, все это не слишком-то пришлось вам по вкусу…

– То есть… Покажите-ка вашу руку… Пустяки,– мрачно заключил он после осмотра.

Сидя на стуле в окружении покинувшего свое укрытие Фару и комиссара Бернье, мэтр Жюльен Монбризон с наручниками на запястьях поигрывал бриллиантами. Полированная сталь наручников соперничала с блеском перстней на его пальцах. «Томас» куда-то испарился.

Несмотря на боль, я не обронил крошечный камушек. Кто-то из присутствующих, не помню кто, приложил его к печатке с разрозненными бриллиантами. Он оказался того же размера и чистоты, что и другие, а форма огранки точно соответствовала конфигурации ободка, удерживавшего камень в гнезде. Какая бы то ни было ошибка была исключена.

– Зря вы стреляли,– доверительно заметил я.

– Идиотский рефлекс загнанного в угол человека,– добродушно признался он.– Думал, что смогу разом расквитаться с вами. Мне следовало бы предвидеть, что вы примете меры предосторожности… Вы меня сразу заподозрили?

– По законам жанра это должно было бы произойти именно так, это вы хотите сказать? Увы, нет! По-настоящему я начал вас подозревать лишь после неудавшегося покушения Жалома. После того как в половине четвертого ночи Лафалез, Кове и я пришли к нему домой… Я вам все объясню, комиссар,– обратился я к таращившему глаза Бернье.– На какое-то время я остался без табака. Да будет благословенно его временное отсутствие, ибо, питая отвращение к сигаретам, я отказался от угощения, которое предложили мне мои спутники. Первым войдя в квартиру, я сразу же почувствовал специфический запах светлого табака. А также заметил в пепельнице обгоревшие спички. Может быть, эти спички, вместе с запахом дыма, оставил после себя перед выходом на дело Жалом? К сожалению, запах был слишком сильным, чтобы быть застарелым. К тому же курящий Жалом (позднее в его карманах мы нашли пачку «Голуаз») не пользовался спичками. Во всей квартире, если не считать пепельницы, на них не было и намека, а наличие большого количества пузырьков из-под бензина красноречиво свидетельствовало о том предпочтении, которое он отдавал зажигалкам. Следовательно, кто-то другой побывал в квартире Жалома. Кто же? Курильщик светло-желтого табака… Тот, чья страсть к табаку была так велика, что даже эти чрезвычайные обстоятельства не удержали его от курения… Где это я уже вдыхал этот запах? Ну конечно же, у вас, Монбризон, у вас, и нигде больше… И тут мне на память пришли некоторые детали и несообразности, которым до сей поры я не придавал должного значения. Во-первых, даже не столько тот факт, что вы объявились в полиции с опозданием на целые сутки (время, понадобившееся вам для того, чтобы решить, выгодно или невыгодно оповещать о своем знакомстве с Коломером), сколько сам характер ваших показаний. Я имею в виду вашу интерпретацию состояния бедняги Боба. На вокзале он не показался мне растерянным. Между тем вы всеми силами старались внушить мне, будто он находился под влиянием неистового волнения, возбуждения, страха мести и бог знает чего еще… включая зависимость от наркотиков. Как будто человек, одержимый столь пагубной страстью, не носит на своем лице ее стигматы. И совсем не обязательно быть врачом, чтобы ее диагностировать. Здесь вы обнаружили поистине подозрительную неосведомленность. Тем более подозрительную, что употребили общепринятое выражение «ломка», а характеризуя постигшее вас заболевание глаз, воспользовались варварским термином «амблиопия».

– Это еще что за зверь? – спросил Фару.

– Частичный паралич оптического нерва, вызванный никотинной интоксикацией. Результатом ее является смешение цветов, проявляющееся поначалу в неразличении синего и серого. Отсюда остроумный ответ этого господина на мой вопрос: «Неужели вы всерьез утверждаете, что Коломер посинел от страха?» – «Затрудняюсь сказать. Ведь у меня амблиопия». Став жертвой этого пагубного пристрастия, он продолжает много курить, ибо он – и никто другой – самый настоящий наркоман. Как ни в чем другом, он испытывает потребность в табаке. Доказательство: обстоятельства застали Монбризона, которого я всегда знал как большого поклонника вин и ликеров, врасплох и он не обеспечил себя запасом спиртного. Зато запасся своими любимыми сигаретами «Филип Моррис». Они же его и погубили. Это их аромат остался в квартире Жалома. Их же аромат я почувствовал в вашем доме, Монбризон, после того как, воздерживаясь в течение нескольких часов от курения, чтобы обострить обоняние, зашел к вам… За советом, как объяснил я тогда, а на самом деле – чтобы на нюх и на глаз проверить основательность своих подозрений. Все подтвердилось. Сигарета, которую вы курили, распространяла уже знакомое мне благоухание. Не станем придавать чрезмерное значение тому обстоятельству, что в пепельнице, еще не опорожненной вашим слугой, а может быть, снова наполненной, валялись обгоревшие спички, такие же, как у Жалома, цветные и плоские. Сами по себе они отнюдь не представляют собою неопровержимых улик. Но вы не показались мне человеком, хорошо выспавшимся и отдохнувшим. Думаю, не ошибусь, если выскажу предположение, что, обеспокоенный дальнейшим развитием событий, вы даже не ложились. Да, вы набросили домашний халат, но ваши руки, с полным комплектом бижутерии, были холодны и нечисты – холодом и нечистотой бессонницы. В белые ночи творятся порой черные дела, так бы я выразился, если бы позволил себе внести элемент поэзии в сухой перечень фактов… Вы пережили, вероятно, тихий ужас, увидев, как я вваливаюсь к вам в столь ранний час, однако встретили опасность лицом к лицу, и я представляю себе ваше облегчение, когда вы убедились (или заставили себя убедиться) в том, что мой демарш не содержит в себе ничего предосудительного. Но осознаете ли вы всю парадоксальность ситуации? Именно тогда, когда вы обрели относительный покой, я окончательно уверился в своих подозрениях. Разумеется, они были далеки от тех, обладающих доказательной силой, которые можно было бы предложить вниманию суда, но, честно говоря, в тот момент я был озабочен не столько тем, как убедить присяжных, сколько тем, как напасть на след, и вы должны признать: поставленные в связь с некоторыми вашими поступками, представавшими не слишком благовидными в свете моей подозрительности, они постепенно превратились в изящный букет достоверных предположений. Говоря о не слишком благовидных поступках, я имею в виду, например, ту настойчивость, с какой вы, прилично нагрузившись в ресторане, упорно навязывали мне свое гостеприимство. Я отклонил ваше великодушное приглашение. Тогда вы вызвались проводить меня до госпиталя. Было холодно. Эта прогулка не заключала в себе ничего привлекательного даже для пьяного человека. Вы должны были руководствоваться какими-то серьезными мотивами, чтобы ее предпринять. Если бы тогда к нам не присоединился Марк Кове, вряд ли я мог бы строить сейчас из себя Шерлока Холмса.

Издав вместо ответа презрительный смешок, он заметил:

– Скажу вам откровенно: вся эта ваша теория обгоревших спичек, окурков и сигаретного пепла мало чего стоит.

– В обычное время – да. Но ведь мы живем в исключительное время. Сигареты «Филип Моррис» не валяются на каждом шагу под ногами, я убедился в этом, обойдя всех спекулянтов на черном рынке. Они предлагали мне сахар, сгущенку, уникальные издания книг, слонов, но «Филип Моррис», даже по сто франков за сигарету, у них не было. Вы своевременно запаслись ими… однако вряд ли они вам теперь пригодятся… Словом, в квартире Жалома находились вы, когда полицейский заметил свет в окнах. Дома шторы вам задергивает ваш слуга. Вот вы и не подумали об этом, войдя в квартиру вашего сообщника. И не отозвались на окрик полицейского, когда он позвонил в дверь, в чем я ничуть вас не упрекаю…