Чтение онлайн

– И все же передайте ему, что Нестор Бюрма, его старый товарищ по концлагерю, хочет поговорить с ним по весьма неотложному делу,– громко настаивал я.

– Равно как и инспектор полиции Фару,– присовокупил Флоримон.

Слуга исчез и тут же возвратился. Увы, очень жаль, но хозяина нет дома. Он избегал смотреть нам в глаза.

Я отвесил ему тумака, освободив тем самым проход, тогда как Фару, ринувшийся следом за мной, распахнул дверь, через которую этот холуй принес нам свои завирушки.

Ворвавшись в уютное жилище, мы увидели, как какой-то человек в дорогом домашнем халате бросился к шкафу и выдвинул один из ящиков.

– Еще одна мизансцена,– крикнул я, бросаясь ему наперерез.– Осторожнее, Фару, смотрите, как бы он не подпалил вам усы.

Ребром ладони, твердым, как секира, я ударил Дорсьера по запястью; пистолет упал на ковер. Носком ботинка я отбросил его как можно дальше.

– Надеюсь, у вас есть разрешение на хранение оружия,– сказал я.– Этот господин – полицейский.

– Что все это значит? – возмутился Дорсьер.

– Поверьте, ничего страшного. Небольшое недоразумение, которое вы сами же, несомненно, и рассеете. Впрочем, объяснения отложим до другого раза. Внизу вас ждет тяжелораненая, месье Дорсьер. И мы здесь с единственной целью препоручить ее вашим заботам.

Юбер Дорсьер провел ладонью по глазам и, казалось, пришел в себя. Его рот нервно подергивался. Он сказал:

– Простите. Я не узнал вас, Бюрма. К тому же вы вошли таким необычным способом… Мне неловко… что я до такой степени утратил контроль над собой, но… за эти дни я сильно переутомился… Ваше имя мне уже ни о чем не говорило, к тому же вы оба в таком виде… Я принял вас за переодетых грабителей… Вы, конечно же, знаете, что эти мерзкие типы все еще напоминают о себе… К примеру, в сегодняшних утренних газетах… А поскольку я являюсь владельцем кругленькой суммы… то живу в постоянном страхе стать их очередной жертвой.

Он поднял свои ясные глаза на Фару. Нервный тик оставил его.

– Разумеется, инспектор не верит ни единому моему слову?

– Гм…– проворчал Фару.

Он поднял пистолет и недоверчиво вертел его в руках.

– У вас есть разрешение?– спросил он.

– А как же иначе?

Он собрался уже было предъявлять его. Но тут вмешался я.

– Отложим бумажные дела на потом. Я ручаюсь за порядочность доктора. Моего слова должно быть для вас достаточно, Фару. Займемся более серьезными вещами.

Я объяснил хирургу, чего мы от него хотим. Время подгоняло.

– После всего случившегося боюсь, что буду не в состоянии вам помочь,– пустился он в извинения.– Нет необходимой твердости в руках. Доставим пострадавшую в клинику; мои ассистенты обладают не меньшим мастерством, чем я, а в настоящий момент, возможно, даже и большим.

Он сбросил домашний халат, велел обалдевшему слуге принести пиджак и зимнее пальто с меховым воротником. Пять минут спустя мы были в его клинике. Дежурные врачи засуетились. Они взялись извлечь пулю, застрявшую недалеко от сердца. Однако не дали никаких гарантий в отношении исхода операции.

Пока они занимались своим делом, мы с Фару уединились в укромной, не то чтобы жарко натопленной, выкрашенной белой эмалью комнате, куда Дорсьер распорядился принести нам по чашке кофе.

– Что это еще за док? – с нарастающим недоверием спросил Фару.– Вы в самом деле верите его россказням?

– Каждому его слову. Объяснение, которое он нам представил, более чем правдоподобно. Впрочем, вы вправе завтра же начать следствие по его делу.

– Хе-хе!… А кто говорит, что я его не начну?

Значит, у вас есть свободное время. А так как я не могу этим похвастать, то займусь осмотром сумочки этой девушки. Мы можем сию же минуту спокойно приступить к этому занятию.

Содержимое сумочки уготовило нам немало сюрпризов.

Имя пострадавшей было Элен Пармантье, если верить найденным при ней документам. Она родилась 18 июня 1921 года. Проживала в Лионе, на улице Арфо, 44. В настоящее время снимала комнату в отеле на улице Делам-бра, о чем свидетельствовал фирменный пропуск этой гостиницы.

Мы сразу же почувствовали себя в привычной обстановке, обнаружив среди разного рода бумаг три впечатляющие фотографии. На одной из них была изображена группа людей, среди которых фигурировал и Робер Коломер; на другой – обеспамятевший из концлагеря, по-видимому еще до ареста, гладко выбритый, в очках и без шрама на лице; наконец, на третьей были запечатлены черты Жоржа Парри, такого, каким он выглядел до своего преображения.

Малиново-красный от любопытства, Фару жадно перебирал лежавшие в сумке бумаги. Минуту спустя он передал мне телеграмму.

В ней, отправленной из Лиона на мыс Антиб, адресованной месье и мадам Фроман для мадемуазель Пармантье и датированной днем моего возвращения во Францию, т. е. днем гибели Коломера, было сказано: «Поскольку возвращаетесь сегодня вечером, оставайтесь на Перрашском вокзале. Ждите меня на платформе. Вам сюрприз. Целую. Боб».

Неплохая находка. Но следующее письмо было и того лучше. Оно проливало яркий и неожиданный свет на личность так называемой Элен Пармантье. Без даты, оно было следующего содержания:

«Дитя мое!

Когда ты получишь это письмо, меня уже не будет среди живых. Я знаю, ты не рассердишься на меня за то, что я сообщаю тебе об этом без предварительной подготовки; ведь все эти годы, с тех пор как ты узнала о моей «профессии», мы так мало были друг для друга дочерью и отцом… Каждый раз я пишу тебе с ведома одного моего весьма надежного друга. Ему предстоит переслать тебе и этот конверт, если в течение полугода от меня не поступит на его имя никаких известий. Вот почему настоящее послание является в каком-то смысле и моим завещанием. Ты найдешь средства для обеспеченного существования до конца своих дней на вилле, где ты никогда не была, но местонахождение которой тебе известно и ключи от которой у тебя есть. Ты знаешь, о какой вилле идет речь: «Если ехать от Льва, то после встречи с божественным и инфернальным маркизом это будет самая изумительная книга из всего им написанного». (Даже после смерти я не в силах избавиться от своего пристрастия к ребусам…)»

– Совершенно верно,– заметил я.– Просто ты хочешь сказать, что тебя не оставляет свойственная всем преступникам подозрительность…

Я продолжил чтение:

«Долго и нежно целую тебя».

Следовала вычурная роспись, в которой можно было различить буквы «Ж» и «П». Затем шел постскриптум:

«Как бы жестоко и иронично это ни прозвучало…– я посмотрел на обороте -…мне сладостно сознавать, что получение этого письма явится для тебя как бы символом освобождения.

Нежно и в последний раз целую тебя, милое мое дитя. Отныне ничего оскорбительного уже не будет больше исходить от твоего отца».