Чтение онлайн

— Ну, если ты предпочитаешь употребить эвфемизм, то да. Ты все испортила.

Я нахмурилась и поджала губы.

— И что ж теперь делать?

— Ничего, — Кирилл пожал плечами. — Вся штука в том, зай, что не все люди хотят, чтобы им помогали. Даже если им, по твоему мнению, помощь просто необходима. Против их воли не попрешь.

За окном уже совсем стемнело, в насыщенно-желтом круге света от настольной лампы уверенно ползала кисточка, оставляя на бумаге желтые мазки.

Я подперла голову рукой и, вздохнув, вспомнила, как смешно эти двое одновременно покраснели при виде друг друга. В каком благоговейном ужасе прибежала ко мне Светка, свято уверенная в своей полной никчемности. И с какой болью в голосе Саша произнес «Она ушла… из-за меня». Да уж — они действительно идеальная пара. Даже комплексы подходят друг другу как ключ к замку!

— Все равно. Хотелось бы извиниться хотя бы.

— Ну, ты хочешь еще раз ему напомнить об этом? — поморщился Кирилл. — Это так же, как сказать некрасивой девочке: «Извини, что назвал тебя уродиной. На самом деле, ты не такая уж страшная». Насколько я понял, этот ваш Саша — спортсмен. Значит, твои слова на самом деле могут ему помочь.

Я наконец оторвала завороженный взгляд от кисточки и отлично прорисованного, почти трехмерного мозга.

— То есть?

— Ну, смотри. Это мои личные наблюдения. Первый тип людей любит жаловаться. Как только они находят свободные уши, начинается целый концерт. Они расскажут даже то, о чем их не спрашивают, — Кирилл бросил кисть в воду и принялся вырисовывать простым карандашом что-то мелкое в углу ватмана. — Второй тип — те, кто очень хочет, чтоб их пожалели, выслушали, помогли, но за помощью они не обращаются, потому что то ли стесняются, то ли не хотят признаваться самим себе, что у них есть проблема… В общем, с ними тяжело.

— Со мной так было…

В его беглом взгляде мелькнула нежность.

— Да, пожалуй. Ну, дальше. Есть и третий тип. К нему часто относятся девочки с жестким, «мужским» характером, спортсмены и военные. Это те люди, которые считают жалость к себе унижением или даже оскорблением чести. Они отрицают наличие любой, даже самой очевидной проблемы в своей жизни — это делает их «ненормальными». Они хотят быть либо лучше всех, либо, по крайней мере, не хуже других, — пожал плечами Кирилл. — Обычно такое случается с детьми, которых воспитывают по системе «Покажи, за что тебя любить, докажи, что ты что-то можешь, — получишь конфетку».

Я смотрела на него во все глаза, но пока не понимала, чем мое кошмарное выступление может помочь Саше.

— Так вот, — продолжал он. — Ты смачно наступила ему на мозоль. И теперь, вполне возможно, он бросится тебе доказывать, что ты ошибаешься. У него все в порядке. Никаких дефектов. Никаких проблем. И вообще — он самый общительный мальчик на свете. Не удивлюсь, если он даже решится подкатить к твоей Светке первым, — Кирилл улыбнулся и отложил карандаш. — Все, плакатец готов. Вставьте сюда вашу прекрасную фотографию, и праздник обеспечен.

Саша дулся. Он больше ни разу даже не взглянул на меня. И Кирилл был абсолютно прав — по прошествии некоторого времени со дня нашего последнего разговора, парень начал проявлять просто невиданную активность. Так, он, облачившись в спортивную синюю куртку с эмблемой университета (прямо как в зарубежных школьных сериалах!), перед всей группой объявил, что в воскресенье будут соревнования, в которых участвует университетская сборная по волейболу и он, соответственно, тоже. Потом он самоотверженно спас одногруппников, впервые вызвавшись отвечать на семинаре, говорил долго и громко, будто боялся, что его не услышат. Затем он первым подошел к девчонкам (первым! К девчонкам!), спорившим по поводу задания, и помог им разобраться. Все это я наблюдала краем глаза, будто бы не обращая внимания вовсе. Светка только томно вздыхала и, похоже, тоже обиделась на меня. А Саша иногда садился на заднюю парту во время общей лекции для потока, и целую пару смотрел на нее, не сводя глаз.

Время стало странно тянуться. Мне пришлось поднажать, чтобы до сессии успешно наверстать прогулянное в сентябре — даже позабыла о загадочном убийстве рок-звезды Валеры и об Ольге, все еще сидящей в СИЗО. И вот теперь я училась, Стас мотался по делам своего агентства, а Алиса, по-видимому, ужасно скучала.

После того разговора, когда она вдруг призналась, что вряд ли доживет до старости, я стала замечать в ней некоторые странные перемены. Казалось, иногда на нее нападала необъяснимая тоска и тревога, и она подходила к окну или, если мы сидели на улице, поднималась с лавки и, вытянувшись, с беспокойством вглядывалась куда-то вдаль, часто моргая. В такие моменты ее красивое лицо становилось совершенно бескровным, уголки рта опускались, и я могла бы поспорить, что человек, которого я видела в ту секунду, испытывал настоящее страдание. Мне было неловко спрашивать, не больна ли она. Еще хуже — пытаться ее жалеть. Не знаю, к какому типу людей по классификации Кирилла относилась Алиса, но она явно не выносила лишних сантиментов — лишь пару раз, ловя мой сочувственный взгляд, просто молча качала головой.

Вот и сейчас, как только я снова отметила начало странного приступа, подруга вдруг оторвала взгляд от окна и повернулась ко мне. Янтарные глаза блестели, словно она едва сдерживала слезы, а губы слегка подрагивали.

— Нам надо взбодриться.

— В смысле?

Она вздрогнула и поморщилась, будто ее что-то кольнуло.

— Меня засасывает эта рутина. Мы почти не общаемся — ты, я, Стас. Только учимся, учимся, учимся… Знаешь, у нас на межнаре и то было веселей. Там мне хотя бы доводилось периодически обламывать пару местных красоток с завышенным ЧСВ. А тут — одна глупая Дашуля. Скучно.

Я все еще пыталась записывать лекцию, но Алиса дернула мою тетрадь к себе и быстро закрыла ее.

— Слушай, давай на перемене?

— Ты пойдешь со мной в клуб?

Я потянулась за тетрадкой, но моя подруга схватила ее и отвела руку в сторону. Как бы то ни было, меня это порядком разозлило.

— Положи на место. Я тебе не собака.

Мой голос прозвучал так резко, что Алиса даже приоткрыла рот от удивления. А через секунду покорно положила тетрадь на стол и опять уставилась в окно.

Мы не разговаривали до конца дня. Состояние конфликта отзывалось во мне нарастающим чувством дискомфорта — еще одно невыгодное мое качество, наравне с непереносимостью недоговоренности. Мы вместе досидели до последней пары, вместе, по привычке, вышли из аудитории и стали спускаться по лестнице. Я не спешила начать разговор первой, боясь нарваться на грубость, а Алиса, казалось, была готова расплакаться, как только найдет укромное место. Благо, на помощь, как всегда, пришел Стас.

— Я тут слышал, вы собрались развлекаться?

Он догнал нас на выходе из факультета и обнял за плечи, вызвав тем самым острый приступ ревности и недовольные гримасы у наших одногруппниц-кэвээнщиц, все еще тщетно пытавшихся привлечь его внимание.

— Я предложила пойти в клубец. Но Вика не идет. Она не собака.

Алиса обижено надула губы. Я против своего желания прыснула смехом.

— А в клуб можно только собакам? — заинтересованно покосился на меня Стас.

— Ну ладно тебе, извини… — я взяла ее за руку. — Меня просто бесят такие выходки.

— Так ты пойдешь? — пробубнила Алиса, все еще не решаясь поднять глаза.

— Конечно.

— И ты пойдешь? — она мельком взглянула на Стаса.

Он задумчиво наморщил лоб и неожиданно произнес:

— Да что мне там делать? Смотреть, как вы напьетесь и полезете танцевать на шесте?

Мы с Алисой ошарашено переглянулись.

— Экие странные картины рисует твое воображение, — присвистнула подруга. — Что еще ты там себе напридумывал, мой друг?

Стас прислонил к стене факультета свой чемоданчик с ноутбуком и присел завязать шнурок. Мы, одновременно скрестив руки на груди, стояли над ним, как два тюремных надзирателя.