Чтение онлайн

Расследование BBC показало, что упомянутое выше озеро не просто ядовитое, оно радиоактивное: пробы глины, взятые со дна, в три раза превышали фоновые значения.

Более половины оловянных металлургических заводов списка Apple расположены на острове Бангка, в Индонезии. По данным журнала «Bloomberg Businessweek», причина, скорее всего, в том, что там же обзаводится оловом её промышленный партнёр Foxconn. Шахты на острове Бангка почти никак не регулируются и находятся в ужасном состоянии. Тысячи шахтеров работают в узких копях, каждая из которых глубиной четыре или четыре с половиной метра; большинство из них работает нелегально, выкапывая оловянную руду из земли кирками или даже голыми руками. Руководители рудников обычно используют для добычи тракторы, которые создают почти отвесные и неустойчивые земляные стенки, готовые вот-вот обрушиться на головы рабочим. По подсчётам 2014 года, от несчастных случаев здесь погибало по одному шахтёру в неделю. После того, как «Bloomberg» опубликовала такую сводку, Apple отправила в Индонезию своего представителя и договорилась сотрудничать с местными органами управления и природоохранной организацией «Друзья Земли», хотя до сих пор не ясно, чем это помогло. Тем временем горнодобывающие работы уничтожили огромные пласты островной флоры, а шахтёры в поисках руды углубились в морские просторы, прокладывая себе путь через рифы и места обитания морских жителей.

Мичод провёл сложнейшие расчёты, чтобы узнать, какое количество горной породы требуется обработать, чтобы получить один iPhone. Основываясь на данных горнодобывающих работ по всему миру, он пришёл к заключению, что нужно выкопать примерно 34 килограмма руды, чтобы получить то количество металла, из которого делается 129-граммовый iPhone. Стоимость всех сырьевых материалов в общей сложности не превышает одного доллара, а 56 % от всей этой цены приходится на заключённую внутри телефона крупицу золота. В то же время из 92 % всей добытой породы извлекаются металлы, чья доля в весе устройства составляет всего 5 %. Иными словами, требуется провести значительную работу, и к тому же тщательную очистку, чтобы получить всего лишь небольшую горстку элементов для iPhone.

К 2016 году был продан миллиард iPhone, что равно 34 миллиардам килограммов (34 миллионам тонн) перерытой земли и камней – приличный объём раскопок, и, естественно, это оставляет заметный отпечаток на окружающей среде. По словам Мичода, каждая тонна руды, превращаемая в металл, требует примерно три тонны воды, то есть каждый iPhone «отравляет» где-то 100 литров воды. Производство одного миллиарда iPhone загрязнило 100 миллиардов литров воды.

Более того, добыча золота из одной тонны руды обычно требует 1,136 граммов цианида, говорит Мичод, потому как данный реагент используется для растворения и отделения шлака от ценных металлов. Так как 18 из 34 килограммов руды, добытой на один iPhone, уходят на получение золота, то на извлечение достаточного количества золота требуется 20,5 граммов цианида.

Итого, согласно подсчётам Мичода, на изготовление одного iPhone нужно 34 килограмма руды, 100 литров воды и 20,5 граммов цианида в среднем по отрасли.

«Это шокирующие цифры!» – заключает он.

Глубоко в стволе шахты в Серро-Рико Мари, Джейсон и я пробираемся под полуразрушенными опорными балками, высматривая полезные ископаемые в каменных пластах, освещая налобными фонарями развилки туннеля, которые кажутся бесконечными. Вокруг нас кромешная темнота. Мы с Джейсоном оба высокого роста и худощавые. Порой туннель высотой немногим больше метра, поэтому нам приходится опускаться на корточки и ковылять по-утиному. Проходы такие узкие, что, кажется, стены сдавливают нас; здесь душно и дышится с трудом. Джейсон начинает понемногу паниковать, а следом за ним и я. Наша проводница открывает бутылку с самогоном – одну из тех, что мы принесли в подарок шахтёрам – и суёт нам под нос. Мы тут же приходим в себя, будто разбуженные от кошмара.

Секундой позже я тараню макушкой потолок, и мне на лицо осыпается грязь. Снимаю видео, делаю смазанные фото на свой iPhone. Пласты на стенах – по-моему, серные – завораживающе красивы.

Джейсон кажется бледным. Понять его нетрудно: ведь вся гора – геологическая бомба замедленного действия. Наверное, глупо пугаться подобных мыслей во время небольшой прогулки по туннелю, в котором ежедневно трудятся тысячи людей, но тем не менее нам жутко. Поспорю на что угодно – большинство владельцев iPhone скорее распрощались бы с ними, чем провели здесь, под землёй, больше двадцати минут. Джейсон предлагает вернуться назад.

Не успел я опомниться, как мы развернулись и снова нырнули во тьму – и вот за очередным поворотом показался такой приветливый кружок света.

Всё как я и говорил: мы не продержались больше получаса.

Ифран Манене, шахтёр-подросток, работающий гидом, выкладывает всё как есть, начистоту. Двое его друзей сейчас лежат в больнице. Отец болен. «Каждый год погибает более пятнадцати шахтёров», – рассказывает он, и это в одной только Серро-Рико. В его голосе ни капли испуга или жалобы, словно всё, о чём он говорит, повседневная обыденность. Сложно постигнуть, какую цену приходится платить этим людям, притом что за каждым из десятка веществ, скрытых в iPhone, стоит не одна, а несчётное количество таких вот историй, которые случаются почти на каждом континенте.

Неприятный факт, но нам следует осознать и переварить его: сырьё для наших устройств добывают шахтёры, работающие примитивными орудиями в опасных для жизни условиях. Большинство основных металлов для iPhone добывается таким образом, против которого взбунтовалась бы добрая половина его пользователей, и мало кто из них вытерпел бы в этих местах более пяти минут. Однако нищие финансово, но богатые ресурсами страны будут продолжать вкалывать в поте лица до тех пор, пока есть спрос на данные металлы: именно спрос будет подхлёстывать горнодобывающие компании и товарных брокеров находить различные пути их добычи. Государственные власти, такие как в Боливии, будут кое-как управляться с организацией процесса. И, насколько можно судить, в ближайшем будущем вряд ли что-то изменится: шахтёры всё так же будут заниматься каторжным, опасным для здоровья трудом, чтобы добыть нужные для iPhone ингредиенты.

Есть ещё один ключевой материал, о котором мы не говорили: вы прикасаетесь к нему всякий раз, как только берёте iPhone в руку, – химически упрочненный, устойчивый к царапинам стеклянный экран.

Думаю, всем знакомо то леденящее душу чувство, когда телефон выскальзывает из руки, а вы не успеваете перехватить его в полёте, – и вот он со зловещим хрустом падает на пол. Вы с тревогой и замирающим сердцем поднимаете его, – даже взглянуть страшно, чтобы проверить, уцелел ли экран. А потом, если каким-то чудом экран выжил, – как гора с плеч. Или же бешенство и отчаяние, когда всё сложилось не в вашу пользу. Однако если задуматься, сколько взаимодействий за день удаётся пережить вашему экрану: нелёгкое соседство в одном кармане со связкой ключей, трение о различные шероховатые поверхности или полёты со стола, – надо признать, что стекло, покрывающее дисплей, на удивление прочное. В удивительном месте оно и появилось.

Если ваши бабушки когда-нибудь подавали вам овощную запеканку с мясом в белой и с виду небьющейся кастрюльке из жаропрочного стекла с голубыми цветочками по бокам, значит, вы уже имели дело с материалом, который лёг в основу стекла, защищающего iPhone. Такая посуда сделана из «пирокерама»: гибрида стекла и керамики, созданного одной из крупнейших и старейших, а также новаторских стекольных компаний.

В начале пятидесятых годов один из изобретателей компании Corning, химик Дон Стуки, экспериментировал со светочувствительным стеклом в своей лаборатории в штаб-квартире компании, расположенной в северной части Нью-Йорка. Он поместил образец силиката лития в печь и установил температуру 600 °C – примерная температура печи для пиццы. Увы, неполадки в контроллере позволили температуре подняться до 900 °C – это близко к температуре лавы, когда она вытекает из глубин Земли наружу. Когда Стуки понял, что произошла ошибка, он открыл печную дверцу, ожидая увидеть неудавшийся эксперимент и поврежденное оборудование. Однако, к его величайшему удивлению, силикат преобразился в белую с желтоватым оттенком пластину. Когда он стал вынимать её из печи, пластина выскользнула из клещей и свалилась на пол. И удивительным образом она не разбилась, а лишь подскочила на полу.

Изобретатели к тому времени бились над ударопрочным стеклом уже полвека. В 1909 году французский химик и художник по имени Эдуард Бенедиктус забрался на лестницу в своей лаборатории и случайно уронил с полки стеклянную бутыль. Вопреки ожиданиям бутыль не разлетелась на сотни мелких осколков, а осталась целёхонькой, хоть и покрылась сетью трещин. С недоумением Бенедиктус принялся изучать треснувшее стекло и обнаружил, что внутри сосуда находился раствор нитрата целлюлозы, который испарился и покрыл стенки тонкой плёнкой. Именно она и удерживала осколки вместе, не давая им разлететься при падении бутыли.

Следующие сутки изобретатель провёл за экспериментами; он знал, что недавно появившиеся лобовые стёкла автомобилей очень опасны, так как легко разбиваются, но теперь он видел решение этой проблемы. Годом позже Бенедиктус оформил первый в мире патент на безопасное ударопрочное стекло. Но автопроизводители не заинтересовались значительно более высоким по стоимости стеклом, пусть и более безопасным. Так продолжалось до Первой мировой войны, когда изобретение Бенедиктуса стали использовать в противогазах для защиты глаз, а небьющееся стекло подешевело в производстве. С военной промышленностью всегда так происходит. И в 1919 году, спустя десятилетие после счастливого случая с бутылью Бенедиктуса, Генри Форд все-таки начал использовать этот материал для производства лобовых стекол своих автомобилей.