Чтение онлайн

Кроме всего прочего, Ли был чувствительным и ранимым. Грубость по отношению к себе, равно как и критику по отношению к плодам своего литературного творчества, он воспринимал очень болезненно. Так, когда из какой-нибудь редакции ему приходил очередной отказ напечатать его шедевр, Валерий впадал в депрессию и страдал. И страдал очень красиво — не бился головой о стену, а писал элегические стихотворения, не пил горькую, а прочувствованно жаловался прекрасным девушкам на тяжелую жизнь и непонимание миром.

Валерий вообще был натурой утонченной и впечатлительной. Даже в отношении событий, происходящих не с ним самим или его знакомыми, а с вымышленными персонажами фильмов и книг. Так, начиная смотреть фильм наподобие «Титаника», он заранее начинал переживать и печалиться за ужасные судьбы героев, хотя ничего страшного на экране еще не происходило, и герои, счастливые и довольные жизнью, носились по свету в поисках романтики и секса.

И, в довершение, Ли был натурой возвышенной и элегантной. Его все время тянуло воспарить над суетным миром с помощью каких-нибудь красивых стихов, красивой одежды или красивых женщин. При этом стихи могли быть не обязательно свои, но и чужие. И женщины — тоже.

Такой портрет Валерия Ли «нарисовали» жители общежития.

Портрет Сергея Тоцкого был гораздо проще. Все, без исключения, студенты, знавшие Сергея, характеризовали его как человека, если можно так выразиться, катастрофически положительного. Он был приветлив со всеми, неплохо учился, активно занимался спортом и вредных привычек не имел. Но именно в силу своей положительности Сергей не представлял особого интереса для публики. Ведь большинство людей любит отслеживать жизнь тех, кто время от времени выкидывает "что-нибудь эдакое"; при просмотре фильмов большинству зрителей нравятся те персонажи, которых условно можно назвать отрицательными. Причем, чем больше в «эдаком» пикантности и, может быть, даже некоторой неприличности, тем интереснее. Поэтому, когда Александра и Тамара расспрашивали о Сергее, студенты говорили о его жизни и замечательных положительных качествах равнодушно.

Жизнь Сергея также была крайне положительной. С первого по последний класс он хорошо учился и прилежно вел себя как на занятиях, так и в свободное от школы время. В дворовых хулиганских кампаниях не состоял, не пил, не курил и поздно ночью домой не возвращался. Благодаря мирному характеру, Сергей никогда ни с кем не ссорился. Но и близких друзей у него было очень мало — потому, что на самом деле за внешней приветливостью таилась неуверенность в своих жизненных силах. Вернее, друг у него был, но всего один — некий Алексей. Именно вслед за ним и поехал Сергей поступать в далекий Город на непонятный факультет философии. Именно вместе с ним Сергей в первый год учебы в университете сообща снимал квартиру. Но постепенно, по мере взросления и уточнения жизненных интересов, пути друзей разошлись. Они продолжали поддерживать контакты, помогали друг другу по мере необходимости, но общались все меньше, а на третьем курсе Сергей вообще переехал на другую квартиру.

Итак, такими были портреты Валерия и Сергея. Ничего подозрительного, в том числе, каких-то выходов на историю с убийством, в рассказах «информаторов» не было — не было мотивов, не было смачных историй о преступной деятельности в прошлой жизни и т. д. Но сами по себе портреты были основательны и давали неплохой материал для дальнейшего расследования.

После обсуждения Тома, довольно потирая руки, поздравила подругу с удачным началом следствия.

— Знаешь, — сказала она, внимательно приглядываясь к своему отражению в зеркальце, словно удачное начало детективной карьеры должно было что-то изменить в ее облике (никаких изменений зеркальце, к сожалению Томы, не отразило: все те же огромные голубые глаза, все тот же аристократически утонченный профиль, все та же дворянская копна волнистых светло-русых волос). — Мне кажется, что, если мы пойдем и дальше так… как бы… бодренько, то вычислим убийцу очень быстро. Вообще, Саш, я очень удовлетворена нашим началом!

— Чего я никак не могу сказать о себе, — пробурчала Александра.

— Потому, что все продвигается слишком просто? И тебе, как философу, это неинтересно?

— Потому, что полученный портрет одного из подозреваемых не сходится с моими впечатлениями от самого подозреваемого. И меня, как следователя, это удручает.

— И чем же подозреваемый не похож на свой портрет? И, кстати, ты о ком говоришь?

— О Тоцком.

— И..?

— Понимаешь, Том, по рассказам студентов Тоцкий получается таким тихим, мирным, робким, безропотным созданием, которое привыкло вести себя примерно и "не высовываться". А мне, когда я его видела, показалось, что Тоцкий — натура не мирная и не тихая. И «высовываться», похоже, он очень даже любит. Более того, проглядывали в нем какие-то ростки циничности, но он как будто все время пытался себя сдержать.

— Как это?

— Ну, он вел себя так, словно ему нужно выдержать маску интеллигентности на своем лице только во время зачета, а потом быстро эту маску снять как чужеродную.

— Мистика какая-то…

— Скорее, не мистика, а несуразица. И, может быть, даже ошибка.

— Что ж, — вздохнула Тома, убирая зеркальце. — Чувствую, следствие, вопреки моим прогнозам, затягивается. Ладно. Давай поступим так. Если уж ты не доверяешь народной молве, то иди тогда сама и еще раз встречайся с этим Тоцким. Пообщайся с ним, поговори о чем-нибудь — вы же оба философы, значит, найдете общие темы для обсуждения. А в ходе разговора поймешь, что это за человек на самом деле, и кто из вас прав в своих оценках — ты или народ.

— Ну, с народом мне тягаться, конечно, будет тяжеловато…

— Ничего, лиха беда начало…

На следующее утро Александра входила в корпус, в котором обучались студенты-философы. За четыре года учебы в университете корпус этот стал для нее привычным и родным. Однако, входя сейчас сюда не как студентка, а как следовательница, которой необходимо пообщаться с другим студентом — вероятным кандидатом в убийцы, — она испытывала ощущения не совсем привычные. И, кажется, даже заметила в облике корпуса какие-то черты, на которые раньше не обращала внимания: потрескавшийся паркет на полу, стены в темных разводах, отваливающаяся штукатурка…

В корпусе, как всегда, было шумно и гамно. Студенты умными голосами громко разговаривали на философские темы и совершенно несерьезно бегали по коридорам, скатывались вниз по лестничным перилам, дергали девчонок за хвостики и пели шальные песни.

На стенах, между портретами знаменитых философов и привычными сообщениями типа "Петя и Коля здесь были", "Катька Сурикова — коза!", "Маша плюс Даша равно — что попало" и т. п., красовались надписи позамысловатей.

Так, одна стена кричала диогеновским отчаянием:

"Ищу человека!"

На другой черными чернилами была выведена совершенная заумь:

"Абстрактное обеспечивает освобождение от природного в его случайности, подчиненности стихии внутреннего состояния".

Неподалеку фиолетовыми чернилами было написано не менее заумное продолжение:

"Зато оно позволяет сохранить неслучайное в меняющихся обстоятельствах, подстраивать происходящее под всеобщее и мешать случайности самого деятельностного бытия".

Были там надписи и попроще — так сказать, ответ Мастерам от тех, кто Не Волшебник, а Пока Еще Учится. Например:

"Главное, что узнаешь, обучаясь на философском факультете — это то, что все относительно".

Или:

"Все может быть и все быть может, и лишь того не может быть, чего и вовсе быть не может, а может вовсе и не быть!"

Была и такая надпись:

"Первый курс — никому-никому!

Второй курс — только ему!

Третий курс — только ему и его другу!