Чтение онлайн

По сигналу конвойный увел задержанную: до завтра.

Я убрал дела в сейф, навел порядок на столе, наточил карандаши. Походил, потянулся, похрустел шеей. Подумал, что поясной портрет фюрера неплохо перевесить: с боковой стены на противоположную двери, меж окон. Ровно в пять запер кабинет. По пути заглянул ознакомиться с майским графиком.

На вопрос: почему вдруг у меня образовалось дежурство третьего, обер-лейтенант полиции Генрих Шторх продолжил невозмутимо поливать цветы.

— Вы напомните, кто? — спросил он.

— Оберштурмфюрер Шефферлинг, криминалькомиссар реферата А1, — напомнил я.

— И что вас не устраивает, криминалькомиссар Шефферлинг?

— Второго я возвращаюсь ночным рейсом из командировки. По-вашему, криминаль-секретарь, меня должно устроить к семи заступить на сутки с вокзала?

Шторх пожал плечами:

— Я составил график, его утвердили. Есть приказ. Так что все недовольства и вопросы к вашему непосредственному начальству... Полейте два горшочка на шкафу, будьте любезны.

— Обратитесь к вашему непосредственному начальнику.

— Бросьте, ничего личного. Вы должны понимать, какое сейчас время. Выспитесь в поезде. Лично я в поездах сплю гораздо крепче, чем в постели. Поменяйтесь с кем, ну не знаю, что еще... Так поможете? Прихватило спину с утра, сил нет.

Шторх подставил стул и накинул поверх... старый военный плакат.

— Не стоит, — ответил я. — Достану так.

Заканчивался апрель. Если не считать получение жетона сотрудника IV Управления и безрезультатных поисков квартиры, пусть и не столь близко к «зданию без таблички» на Дитлинденштрассе 32-43, минувший месяц не был богат на события.

На метро я опоздал. Но посчитал, что к лучшему — надо было проветриться, да и погода благоволила прогулкам.

Тепло распахнуло окна домов, балконы пестрели выставленными цветами. Ветер надувал красные полотна, гнал по брусчатке сорванное объявление. Полоскал нос то цветущей сиренью, то свежей выпечкой, то духами, что неслись вслед цоканью каблучков и кокетливым улыбкам по-летнему одетых девушек. Иногда стучали молотки: заколачивали витрины еврейских лавок. Еврейский вопрос вот-вот должен был решиться «окончательно».

Накануне Национального Дня Труда [61] улицы опутали разноцветные треугольники гирлянд. Было ностальгически жаль, что в прошлом остался довоенный размах празднеств. Я помнил, когда по случаю дня рождения фюрера устраивались четырехчасовые парады с оцеплениями. Закидывать ногу в прусском шаге на солнцепеке не так весело, как шелестеть флажком по ту сторону оцепления. Но все равно, я с удовольствием бы вернул то время. Отмотал пять-шесть лет назад.

Или неделю вперед, к выходным. Утром посидеть где-нибудь за городом на берегу, а вечером — в кафе, тоже с видом на воду. Растянуть один-другой бокал вайцена [62] . Ни о чем и ни о ком не думать...

Особенно о скотах, вроде Мозера или Шторха.

Командировка в Нюрнберг, дежурство, пакости по мелочи, вроде плаката под ноги... Что дальше? Слежка? В тире предложат на выбор вальтер или ТТ? Ночью разбудят вопросами на русском? Болваны. Мозер, так точно! Есть же люди, с годами не выветриваются.

Совсем рядом раздался велосипедный звонок и знакомый свист.

— Э, очки купи!

Хельмут засмеялся и, спешившись, протянул руку. Выглядел он возбужденно-веселым, глаза блестели. От портсигара отвернулся: бросил.

— Ты потому румяный такой? — хлопнул я его по и без того красной щеке. Почему-то только левой.

— Это? Да... отлежал. Ха-ха!.. Ты-то куда пропал? Не видно, не слышно. Как ни позвоню, отсутствуешь. В церкви хоть будешь в воскресенье?

— Да, разумеется.

— Отлично. Там и поболтаем. Ладно, поскакал я. Надо конвертов купить, пока почта не закрылась. Летят что-то, не наберешься.

— Попробуй писать меньше бесполезностей. Помогает.

Хельмут снова заржал, потряс меня за плечи и проорал куда-то в высоту:

— Мы будем шагать и дальше! Когда все разобьется на осколки!.. Сегодня принадлежит нам Германия, а завтра — весь мир!.. [63]

Я поглядел на окна, коим так вдохновенно декламировал Хельмут. Живя в другой стороне Мюнхена, он зачастил с прогулками близ нашего дома.

Внутри, в холле, поджидала еще одна жертва весеннего безумия. Хваставшая на днях рождением пятого внука Марта, экономка, умилялась букетику ландышей.

Заметив меня, заволновалась и как бы в оправдание проговорила:

— Рука не поднялась выкинуть такую-то прелесть... Я поставлю их в воду?

Асти клацала зубами, пытаясь поймать здоровенную муху, жужжащую, как пропеллер. На вопрос: почему почта разбросана по полу, завиляла хвостом.

— Него-о-одница, — потрепал я ее за уши и стал собирать то, что когда-то было письмами, уведомлениями от банка и страховой компании. Выяснения, кто оставил корреспонденцию на уровне вытянутой лапы, приберег на потом.

До ужина оставалось полчаса, и я разложил на столе ветошь, ружейную смазку, паклю. По центру — вальтер. Для настроения включил радио. Хмыкнул, вглядевшись в марку. Строго глянул на Асти:

— Ничего запрещенного не слушала? Смотри, попадешься!

Вместо ответа Асти с лаем кинулась к двери.

Кто-то стучал.

С отцом мы не разговаривали с вечеринки. На службе пересекались редко: у заместителя шефа мюнхенского отделения Тайной государственной полиции и рядового сотрудника не так много точек пересечения, а обыденные вопросы мы согласовывали в письмах через прислугу. Теперь отец расхаживал взад-вперед, строил рожицы рычащей Асти и многозначительно вздыхал:

— О-хо-хо... Вот и вторник кончился, завтра уже среда. А там новая неделя... Обещали, погода испортится... Что у тебя? Освоился на новом месте? Никаких проблем нет?

— Мелочи, — глянул я ствол на просвет. — В тире стрельбу уводило. Не смертельно, но заглянуть к технику нелишнее.

— Ну да, дело нужное… Что с Мозером? Поговаривают, вы на словах сцепились пару раз.

— Рабочий момент. Что-то еще?

Помолчав, отец сел в кресло, продолжил без загадочной дружелюбности:

— Да, я пришел не за новостями. Имеется дело. Возможно, оно тебя заинтересует.