Чтение онлайн

— Ничего, — тихо ответила она. — Вспомнила, как... как весной ты с Хессе и дружками хохотал, что медицинский красный крест, как знак, очень удобен — подсказывает, где цель и куда бить. Тогда ты не желал проклятья тем, кто специально сбрасывал бомбы на госпиталя или снижался, чтобы расстреливать из автоматов тех, кто бежал...

Я посмотрел на Алесю. Ее цинизм поразил меня.

— Как ты можешь вспоминать это в такой момент, когда один из старинных городов Германии подвергся чудовищной бомбежке? Ночью, в выходные!... Ты понимаешь, что здесь погибли люди. Гражданские!

— Двадцать второе июня прошлого года тоже было выходным. Воскресенье, напомню, если забыл, — сдержанно отвечала Алеся. — Ты проклинаешь американцев и не вспоминаешь, сколько немецких бомб упало на Минск, Киев, Москву... В наших городах тоже гибли люди. А города эти будут постарше Мюнхена.

— Неужели то, что произошло, тебе доставляет удовольствие? Откуда в тебе, в женщине, столько жестокости?

— Во мне?! — округлила глаза Алеся. — Нет! Нормальный человек не может наслаждаться кровью и радоваться чужой боли... И смеяться над этим за карточным столом, закусывая орешками!

Не знаю, чем бы закончился этот разговор, но в холле больницы появился доктор Август.

— Он жив? — спросил я, вцепившись в его белый халат.

— Жив, но состояние тяжелое, нестабильное. Множественные повреждения внутренних органов, разрыв легкого, селезенки. Переломы. Я сделал, что мог... Но такие травмы в его возрасте, — тяжело выдохнул доктор и покачал головой. — Сейчас он пришел в сознание.

— Я могу видеть его? Прошу, доктор. Хотя бы минуту!

Доктор Август немного помолчал, размышляя, и одобрительно кивнул медсестре.

Отец лежал под капельницей. Обмотанный бинтами и утыканный трубками, он тяжело прерывисто дышал. Когда я увидел его бескровное, посечённое осколками лицо, то понял, почему доктор Август впустил меня в операционную. Дела обстояли действительно плохо.

Я подошел к отцу и взял его руку.

— Папа... Папа, ты меня слышишь? — тихо позвал я.

Отец приоткрыл воспалённые глаза, нашел меня взглядом.

— Харди... — прохрипел он. — С тобой все хорошо?

— Все хорошо. Хорошо…

— А с ней?...

— С Алис? Да-да, и дом тоже не пострадал. Окна целы, стекла тоже. Вилли, Марта, все живы, — ответил я быстро, как будто от моих слов отцу непременно должно было стать лучше.

— Она здесь? Позови... — попросил отец, закатывая глаза. Слова давались ему очень тяжело. Я крикнул медсестре, чтобы срочно позвали сюда девушку, ожидавшую за дверью операционной.

— Прости, Харди... похоже на этот раз твой старик попал в передрягу... — сказал отец, слабо улыбнувшись.

— Брось! Ты и не из таких выбирался. Ты же полицейский! А у вас, как у кошек, по девять жизней. Ты сейчас отдыхай и не думай ни о чем. Тебя подлатают и все будет хорошо! — я двумя руками сжимал его слабую ладонь, едва теплую, с холодными пальцами. — А как же капуста, дом в провинции? Помнишь? У тебя еще столько дел!

В этот момент вошла Алеся. Отец попросил ее подойти ближе. Алеся наклонилась к его лицу. Что он прошептал ей, я не слышал, но Алеся выпрямилась, мельком посмотрела на меня и сказала:

— Хорошо. Обещаю.

Отец едва заметно кивнул и закрыл глаза.

— Харди... Не уходи пока... Мой мальчик, Харди... Харди...

Отец продолжал шептать мое имя. Но повторял его все тише и тише. Я, напротив, крепче сжимал его руку, будто хотел удержать. Отец захрипел, в последний раз открыл глаза, и взгляд его застыл...

Алеся бросилась за врачом. Я не стал ее останавливать, хотя понял, что все кончено. Я поднес безвольную руку отца к своим губам и не смог сдержать слез.

Сотни людей собрались на Северном кладбище в день церемонии захоронения жертв авианалета. Здание часовни задрапировали траурной сиреневой тканью с черным рыцарским крестом на центральном полотнище. Площадка перед ней была заставлена пронумерованными гробами.

Гроб отца, как и остальных погибших, был накрыт тканью со свастикой, но стоял он ближе к трибуне и со всех сторон уставлен венками с красными и черными эсэсовскими лентами.

Произнесли много громких речей — бургомистр города, высшее руководство НСДАП, потом Тайной полиции, кто-то из военных... Я не слушал. До конца не мог поверить, что неделю назад, примерно в это же время мы с отцом смеялись в купе поезда, обсуждали венчание Хорста, говорили о работе, строили планы... Все казалось дурным сном.

Зазвучал траурный марш. Солдаты стали поднимать гробы, чтобы отнести их к разрытым могилам с номерными табличками. Ильзе, которая сидела рядом со мной на церемонии (к слову, семейство Хольц-Баумертов прибыло на похороны в полном составе), расплакалась и прижалась ко мне. Не ожидал, что она воспримет трагедию мюнхенцев так близко к сердцу. Впрочем, берлинцы прекрасно знали, каково это — хоронить своих граждан.

У меня тоже к горлу то и дело подкатывал горький болезненный ком. Знал, что будет тяжело, но не думал, что настолько. Не раз пожалел, что не увеличил утреннюю дозу морфина — она оказалась настолько слабой, что я не почувствовал никакого облегчения.

— ...Да-а, не думал, что переживу Георга. Он ведь моложе на пять лет. Такие дела... — тяжело вздохнул Хольц-Баумерт.

Траурная процессия поредела, двинулась к выходу. Только мы еще стояли у могилы, которой не было видно из-за цветов. После очередной порции соболезнований, старик указал набалдашником трости в конец кладбищенской аллеи и предложил немного прогуляться.

— ... Когда уходят родители, человек становится по-настоящему взрослым. Так что держись. Придется несладко, но ты справишься. Георг верил в тебя и гордился тобой. Очень гордился!.. Что думаешь делать теперь?

— Не знаю, — ответил я, доставая сигареты. — Продам дом для начала.

— Не сможешь содержать?

— Сомневаюсь. Присмотрю, что попроще.

— Тоже в Мюнхене?

— Ну а где? Не на Луне же…

Хольц-Баумерт улыбнулся. Опираясь на трость, он ковылял по дороге, переваливаясь, как жирная утка. Когда мы дошли до центральной аллеи, остановился:

— Подожди, постой… Дай перевести дух. Уф… — проговорил он. — К чему я, собственно... Леонхард, весной я был слишком категоричен, поторопился с выводами, признаю. Сейчас заново проанализировал некоторые моменты и, думаю, смог бы помочь тебе с работой. Правда, в Берлине, разумеется. По поводу жилья тоже можно что-нибудь придумать. Было бы желание. Твое.