Чтение онлайн

Кто бы мог подумать, что именно восток и мое семейное положение - эти две параллельные линии, несмотря ни на что, вдруг пересекутся. И когда Алеся спросила, что же мешает мне жениться на ней, если де-юре она немка, я задумался: в самом деле, что?..

Вернувшись около полудня, я заметил в своей комнате свежий букет цветов. Мать очень любила живые цветы, с удовольствием возилась в саду и оранжерее, а потом украшала ими дом. Она говорила, что цветы — единственное, что Бог оставил человеку после изгнания, как напоминание о потерянном Рае.

Я невольно улыбнулся, прикоснувшись к бархатистым, слегка влажным лепесткам.

Открытое окно, щелканье ножниц, запах ткани и стук зингеровской машинки снова наполнили мастерскую матери жизнью. Алеся сидела спиной к двери и не видела меня.

— Спасибо за цветы, — сказал я.

Алеся мельком обернулась, кивнула и продолжила работу. Я ждал, что она заметит, что я пришел не с пустыми руками, ну или хотя бы спросит про венчание.

Я поднял с пола катушку с нитками и положил на стол.

— Уходил — ты шила. Пришел — снова здесь. Ты хотя бы завтракала?

— Надо доделать заказ. Срочно, — объяснила Алеся. Ее горло было обмотано платком, но он немного соскользнул, и на шее были видны синяки. Наверное, поэтому она говорила так тихо.

Я не желал вспоминать о том, что произошло в кабинете, и из памяти Алеси хотел как-то изгладить этот некрасивый случай.

— У меня кое-что есть для тебя, — сказал я и, подойдя со спины, закутал ее в меховой палантин.

— Что это? — спросила Алеся.

— Это пушистое золото. Очень дорогой мех. Я привез его матери из России, а теперь он твой, чтобы моя красавица не мерзла и не грустила. Это зверек когда-то бегал по русским лесам. А теперь он будет согревать плечи моей королевы и напоминать ей о ее Фатерланде, — я взялся за кончик палантина и пощекотал им Алесе носик: — Тебе нравится?

— Очень. Спасибо, — неслышно произнесла она. По ее лицу пробежала тень.

— Я рад. Милая, мне надо будет уехать на несколько дней. Небольшая просьба — за это время найди себе купальный костюм.

— Купальный костюм? Зачем? — удивилась Алеся. — Я и плавать не умею...

— Не бойся, плавать не нужно. Найди, пожалуйста. Когда вернусь, все объясню, — улыбнулся я и обнял Алесю, прижался щекой к ее щеке. Прошептал: — Я знаю, ты сердишься на меня, но напрасно. Ты скоро сама все поймёшь. Совсем скоро.

И повернув Алесю к себе, я поцеловал ее плотно сжатые губы.

Мне не нравился Берлин ни до его реконструкции, ни теперь. Планы фюрера превратить Берлин в нечто грандиозное, в новую мировую столицу Германского Рейха я принимал с уважением, как и уже проделанную работу Шпеера. Например, по созданию большой оси города Восток–Запад.

Но мне были ближе готические соборы и сказочные замки королей Южной Германии, мюнхенские улочки с фахверковыми домами и старой мозаикой, каменные мосты через ручьи, уютные пивные. Берлин же был типичным воплощением прусского характера. Как заметил мой отец, когда мы ехали по городу: нелепая помесь Версаля и солдатской казармы.

Не раз попадались нам на глаза поспешно закрытые сеткой фасады домов.

— Последствия авианалетов. Их выдают за плановые строительные работы, — объяснил отец, глядя в окно автомобиля, и грустно усмехнулся. — Ведь Геринг обещал, что ни одна вражеская бомба не упадет на Берлин.

— Избегают паники, — ответил я. — Интересно, сколько ПВО охраняют "столицу миллиона"?

— Тяжелых батарей — может, сотня, полторы. Еще две сотни более легких. Примерно так.

— И все? — удивился я.

Берлину следовало заняться укреплением противовоздушной обороны. В городе, где производят каждый второй немецкий танк и каждый четвертый самолет, это было важнее, чем расширить Шарлоттенбургское шоссе для массовых шествий на Национальный день труда.

— Два года назад от воздушных налетов погибло двести пятьдесят берлинцев, еще больше остались без крова, — продолжил отец. — Тогда построили убежища. Конечно, в спешке. Теперь по городу ходят анекдоты по поводу их ненадежности.

— Не знаю, горожане не выглядят испуганными. Наоборот, — ответил я.

Пару месяцев назад, когда приезжал в Берлин на операцию, мне было не до наблюдений. Сейчас же отметил, что сытый город жил своей жизнью, по бульварам гуляли люди с весёлыми лицами, многие были в традиционных нарядах. Балконы украшали цветами, из громкоговорителей доносилась музыка. Афиши зазывали в столичные театры и оперные представления. И никто как будто не замечал выкрашенных в белый цвет сирен или свежих проплешин, где еще недавно стоял дом.

Мы остановились в отеле на Кармен-Сильверштрассе, недалеко от У-бана «Шенхаузераллее». Отец предложил вечером сходить в театр на "Разбитый кувшин" Клейста, а потом выпить кружку другую «Шультхайса» или «Пилснера». Я не возражал. Сам планировал прогуляться по городу, чтобы купить Алесе медвежонка — знаменитый символ Берлина. Но я не знал, во сколько освобожусь.

Все зависело от того, насколько гладко пройдет служебное задание.

Предполагалось, что я встречусь с владелицей конспиративной квартиры под видом нового связного, "военного врача из Мюнхена". Из соображений безопасности было обычной практикой привлекать к операциям или арестам сотрудников гестапо из других городов.

На встречу явилась молодая девушка. Вела себя осторожно. Как иначе? После провала "Красной капеллы" по ночам по городу колесили фургоны гестапо, кафе и рестораны кишели провокаторами и доносчиками, среди горожан ходили страшные рассказы об эшафоте в Плeтензее. И все же я был убедителен. Военная выправка, баварский акцент, отзыв на пароль — девушка ничего не заподозрила. К концу встречи язычок у нее развязался, и она даже призналась, что очень волновалась, ведь совсем недавно примкнула к "подводникам" — так на берлинском жаргоне называли подпольщиков. Когда же фройляйн поняла, что попалась в ловушку, было уже поздно.

Сделав все, что от меня требовалось, я был свободен. Однако отец застрял на каком-то совещании. Сказал, что освободится ближе к пяти, но «Разбитый кувшин» и пиво все равно придется перенести на завтра, так как сегодня мы приглашены на обед к Хольц-Баумертам.

Конечно, я знал, что отец, бывая в Берлине, всегда заглядывал к старинному приятелю и сослуживцу. Против обеда я не возражал — Хольц-Баумерт был гурманом и любителем дорогих вин, а вот с его дочерью мне встречаться не очень-то хотелось. Если бы не ее чертовы любовные письма, не было ссоры с Алесей и последующих неприятностей.