Чтение онлайн

На следующий день Литвинов пишет новое сообщение в НКИД по итогам своего обеда с Беком: «Но мое впечатление таково, что без Германии Польша, наверно, отклонит пакт, а при согласии Германии тоже маловероятно, чтобы она его приняла. Возможно, что Польша сагитирует Германию, чтобы она отказалась, если та вообще в такой агитации нуждается» [337] . Германия агитирует Польшу против «восточного пакта», Польша — Германию.

А вместе они разыгрывают незамысловатую комбинацию: поляки не желают присоединяться к «восточному пакту», потому что в нем не участвует Германия, а Германия отклоняет предлагаемые проекты из-за их «несовершенства», аргументируя это самое «несовершенство» настороженной польской позицией. Замкнутый круг: Варшава кивает на Берлин, Берлин — на Варшаву.

«Польша является главным затруднением в осуществлении регионального пакта, — пишет 27 июня 1934 г. Литвинов советскому полпреду в Италии Потемкину, — Бек не дал отрицательного ответа в Женеве ни Барту, ни мне, но не скрывал своего скорее отрицательного отношения к пакту». Польша, продолжает он, «вероятно, будет прятаться за спину Германии, обусловливая свое согласие участием в пакте Германии, с тем чтобы отказ Германии избавил ее от необходимости открыто выявить ее собственную отрицательную позицию». А в целом «позиция же эта определяется общим с Германией желанием не связывать себе руки на случай всяких военных возможностей» [338] .

Литвинов рассчитывает на Францию, которая «имеет в своем распоряжении достаточные средства давления на Польшу, чтобы заставить ее примкнуть к пакту… результата можно будет добиться лишь путем… сильнейшего давления на Польшу. Ключевой позицией является, по-моему, польская». Советский нарком переоценил возможности Франции. И речь даже не о том, что у французов не было рычагов. Дело в том, что по отношению к неадекватному польскому руководству средства дипломатического давления были бесполезны. Что говорить о 1934-м (тем более в тех конкретных условиях, когда Гитлер наобещал полякам с три короба) — ведь даже в 1939-м, как ни убеждали Варшаву согласиться принять советскую помощь против германской агрессии, но так ничего и не добились.

Но то, что позиция Варшавы была ключевой с точки зрения обуздания Германии — тут с Литвиновым не поспоришь. Дальше он высказал еще более интересную мысль: «В случае ее (Польши. — С. Л.) согласия, Германия не устоит перед угрозой реализации пакта без ее участия, что обыкновенно понимается как окружение Германии, и предпочтет сама примкнуть к пакту» [339] . Иными словами: присоединись Польша к «восточному пакту» — и Германии, дабы не оказаться изолированной, станет некуда деваться, кроме как и самой примкнуть к этому коллективному образованию.

Параллельно с советскими дипломатами активные переговоры с Польшей ведут французы и чехи. Французский посол в Москве Альфан сообщает Стомонякову о «плодотворных» и «содержательных» беседах Ляроша (польского посла в Варшаве) с Беком: «результаты переговоров Ляроша с Беком по вопросу о Восточноевропейском пакте… Бек отвечал уклончиво и по существу ничего не сказал» [340] .

Чехословацкий министр иностранных дел Бенеш считал, что в вопросе «восточного пакта» нужно действовать «с открытым забралом», «прямо и искренне» — для того, чтобы не могло возникнуть каких-нибудь сомнений о характере намерений, связанных с этим пактом, «лишенным каких бы то ни было умыслов против кого бы то ни было». Именно в таком ключе Бенеш и ведет переговоры с польским посланником в Праге Гжибовским об отношении Варшавы к пакту. В ответ… «не получил никакого ответа на этот свой вопрос» [341] .

«Основную роль в провале пакта играет, конечно, Польша, позиция которой, вследствие занимаемого Польшей географического положения, несомненно, является главным препятствием к осуществлению этой акции, — пишет 4 июля 1934-го Стомоняков советскому полпреду в Варшаве Давтяну. — Все получаемые нами информации без единого исключения подтверждают эту роль Польши. Излишне останавливаться на том, что эта позиция Польши, как и ее отрицательная позиция в отношении нашего вступления в Лигу Наций, а также вообще весь курс польской политики на сотрудничество с Германией диктуются спекуляцией пилсудчиков на японо-советскую войну, перспектива которой лежит в основе всех их политических расчетов» [342] .

Но мало того, что Польша сама саботировала пакт, она в сотрудничестве с Гитлером прилагала усилия к тому, чтобы отвратить от него и другие страны: «Польша и Германия делают большие усилия оказать влияние на позиции Латвии и Эстонии в отношении заключения Восточноевропейского пакта взаимопомощи», — сообщал в том же письме Стомоняков [343] . И тут надо заметить, что в мае 1934-го в Латвии произошел фашистский переворот Ульманиса, который и сел диктатором в Риге. Германофильский крен в политике Латвии при Ульманисе, конечно, облегчал задачу Варшаве и Берлину по срыву реализации идеи «восточного пакта».

Порой аргументация Польши против пакта доходила до полного идиотизма. К примеру, Бек 3 июля 1934-го заявит Давтяну, что «само название „Восточное Локарно“ ему не нравится потому, что слово „Локарно“ вообще представляет неприятный термин для поляков». В ответ на что советскому полпреду пришлось разъяснять Беку элементарные вещи: «дело не в названии и вообще слово „Локарно“ пущено не нами, а различными газетами. Дело в самом принципе пакта, который имеет в виду обеспечить стабилизацию мира в определенном участке Европы» [344] .

Этот принцип, логично рассуждал советский полпред, «должен быть полезен и для Польши, поскольку таким пактом Германия должна закрепить и польско-германские существующие границы». На эту фразу Бек, «смеясь», заметил, что «в этом нет специальной надобности, ибо польская граница достаточно обеспечена польской армией». Как уже отмечалось, Бек был большой весельчак.

Дабы дополнительно повеселить этого самонадеянного шляхтича, Давтян на всякий случай напомнил, что даже Франция — куда более мощное в военном отношении государство, тем более сразу после Первой мировой войны, перед лицом разоруженной и ослабленной Версалем Германии, — но и та в 1925 г. «тем не менее подписала Западное Локарно с Германией, ибо взаимные гарантии всегда лучше непосредственного применения силы» [345] . Но эту аргументацию, как и любую прочую, поляки не воспринимали. Союз с Гитлером им представлялся куда перспективнее.

«Бек по-прежнему тянет и находит десятки вопросов, которые требуют еще „выяснения“, — информировал французский посол в Варшаве Лярош своего советского коллегу Давтяна 17 июля 1934-го, — поляки не хотят пакта, но будут приноравливать свое поведение к тому, как будет реагировать Германия. Последняя… будет стараться фактически свести пакт на нет путем различных контрпредложений» [346] . Варшава продолжала свой прогитлеровский саботаж пакта.

Время уходило в бесплодных дискуссиях с поляками, неизменно находивших «десятки вопросов» для дополнительного «выяснения». Наконец Варшава придумала новую «хохму». 27 сентября в Женеве Бек вручил Барту записку с очередными условиями польского присоединения к «восточному пакту».

Теперь Польша требовала не просто участия Германии в проекте, но «включения в пакт статьи о полном сохранении в силе польско-германского соглашения в качестве базы отношений между обеими странами». Кроме того, Польша настаивала, чтобы ее избавили от каких-либо «обязательств в отношении Чехословакии» и «освобождения Польши от обязательств в отношении Литвы» [347] .

Нелепость данного польского требования была очевидной. Ведь пакт задумывался именно как механизм предотвращения агрессии против всех его участников. Тут же получалось, что Польше должны были оставить свободные руки в отношении Чехословакии и Литвы. Кроме того, как мы помним, в польско-германском пакте отсутствовала клаузула о прекращении действия этого документа в случае совершения агрессии Польшей или Германией.