Уроки греческого
Шрифт:
– Но я не хочу туда ехать. Я не умею говорить по-английски. И я даже не знаю нашу тетю, которая там живет. Говорят, что нужно будет там год прожить. А ведь я только завел друзей…
Она его только что помыла и сейчас, лежа с ним на кровати, чувствовала исходящий от его волос яблочный аромат. Она увидела в его круглых глазах отражение своего лица. А в нем – свои глаза, в которых отражалось его лицо, и так снова и снова… Бесконечные отражения.
– Ты не сможешь отговорить папу? То есть не отговорить, а… написать, например, письмо? Мне больше нельзя будет сюда приходить?
Он обиделся и отвернулся к стене. Она молча протянула к нему руки и повернула его к себе.
– Нельзя? Правда? Но почему? – сказал ребенок, снова повернувшись к стене. – Выключи свет, я так не смогу уснуть…
Она встала и выключила свет.
За окном первого этажа светил уличный фонарь, который спустя немного времени отчетливо осветил ребенка. Он нахмурил лоб. Она вытянула руку и разгладила его лоб. Он снова нахмурился. Крепко зажмурив глаза, он лежал и не издавал ни звука – даже дыхания.
Летней ночью позднего июня сочные запахи травы, древесного сока и гниющих пищевых отходов сливаются воедино. Проводив своего ребёнка, она не стала садиться на автобус, а шла два часа пешком домой через центр Сеула. На некоторых улицах, что были яркими, словно в полдень, легкие переполнял выхлопной газ и играла громкая музыка, а на других, что потемнее, отдавало ветхостью и бродячие кошки рылись в мусорных мешках, одновременно поглядывая на нее.
Ноги у нее не болели и даже не устали. Она стояла перед лифтом под тусклым освещением, всматриваясь во входную дверь своей квартиры, куда ей нужно войти и лечь спать. Развернувшись, она вышла из дома и окунулась в запах летней ночи – гниение всего, что раньше было живым. Она зашла в будку с общественным телефоном, что была перед зданием администрации, и достала из кармана штанов монеты.
– Алло, – послышался голос.
Она открыла рот, выдохнула, вдохнула и снова выдохнула.
– Алло, – снова донесся голос.
Она крепко впилась пальцами в телефонную трубку.
«Ты не можешь его увезти. На такое долгое время… и так далеко… Ты безжалостная тварь – в тебе ни слез, ни крови».
Пока она не повесила трубку своими трясущимися руками, зубы звонко стучали друг о друга. Словно человек, бьющий себя по лицу, она с силой прошлась по коже лица руками – помассировала губной желобок, подбородок и губы.
В ту ночь впервые после того, как перестала говорить, она внимательно вглядывалась в свое отражение в зеркале. Не проговаривая этого, она про себя подумала, что глаза не могут быть настолько спокойными. Полилась бы оттуда кровь, гной или что-то наподобие грязного льда, она отнюдь не удивилась бы. Глаза отражали молчащую ее, а на молчащей ней снова были эти глаза, в которых – молчание… Бесконечная тишина.
Накипевшая в ней ненависть так и осталась в том месте, где она зародилась, и боль, что набухла пузырями, так никогда больше и не взрывалась.
Ничего не зажило.
Ничего не прошло.
Мужчина средних лет и студент-магистр, которые только что болтали друг с другом, уже успели выйти в коридор, взяв с собой по баночке кофе. Пока мужчина средних лет возвращался к своему месту, он говорил с кем-то по телефону:
– Вот, да, нужно подстраиваться не под тех, у кого все получается, а наоборот – под тех, у кого не получается. Если будешь просто идти за тем, у кого все получается, то какой смысл в обучении в храме? Что? Какие еще дополнительные занятия? Мы что – богачи, что ли? Дай-ка мне номер преподавателя, я завтра с ним поговорю.
Студент-магистр, переглянувшись с мужчиной среднего возраста, сел на свое место. «Ух-х», – произнес он, потянувшись. Шея хрустит – вперед-назад, влево-вправо. Десятиминутная перемена подошла к концу. Обычно всегда приходящий вовремя преподаватель сегодня решил опоздать. Вдруг накатывает тишина.
Она все так же неподвижно сидит за своей партой. Уже долго сидит в этом положении, так что спина, голова и плечи немного затекли. Она открывает тетрадь и внимательно разглядывает записанные в прошлый раз предложения. В промежутках между словами вписывает другие. Строгие правила времен, склонения существительных, запутанные залоги упорно прорываются и составляют несовершенное простое предложение. Язык и губы неосознанно готовятся приподниматься, ожидая первого звука.
?? ?????? ????.
Женщина лежит на земле.
???? ??? ?? ?????.
В горле – снег.
????? ??? ?? ???????.
Вокруг глаз – грязь.
– Что это? – внезапно поинтересовался у нее студент философского факультета, сидевший с ней в одном ряду.
Она показывает на тетрадь, в которой на расстоянии друг от друга записаны на древнегреческом предложения. Она составила их, вдохновившись предложением с прошлого занятия – «Женщина лежит на земле». Она не запаниковала, не стала закрывать тетрадь, вместо этого она упорно вглядывалась в глаза парня, словно пытаясь разглядеть что-то во льду.
На оледеневшую поверхность ее жизни каждый день капали бесчисленные капли крови, а теперь породившая в ней новую боль новость от ребенка не смогла разрушить ее тишину. Она то долго чистила зубы, то подолгу стояла перед холодильником с открытой дверцей, то пинала передний бампер стоящего на остановке автобуса, то сбивала плечом товары с витрины. А каждый раз, закрывая глаза под прохладным одеялом, она видела улицу, где шел снег, незнакомых прохожих и ждущего ребенка в чужой одежде с таким белым лицом, что было не разобрать, она ли это или же ее ребенок.
Она понимала, что путь к речи становился все более призрачным, поэтому, если так будет продолжаться, она навсегда потеряет своего ребенка. И чем больше она это понимала, тем более призрачным он становился. Словно чем больше она этого желала, тем больше какой-то дух пытался лишить ее этой надежды. Она не могла стонать, поэтому «утихала» еще больше, и даже из глаз не вытекали ни кровь, ни гной.
– Это стихи? На древнегреческом?
Сидевший у окна студент-магистрант с лицом полным интереса обернулся к ней. Через открытую дверь вошел преподаватель.
– Посмотрите! – сказал шутливо студент с красными прыщами на лице, засмеявшись. – Она написала стихи на древнегреческом.
Сидевший за колонной мужчина средних лет в изумлении обернулся к ней и разразился смехом. Она удивилась и прикрыла тетрадь. Пока преподаватель шел к ней, она рассеянно на него смотрела.
– Это правда?.. Можно я посмотрю?
Будто пытаясь разобрать какой-то иностранный язык, она приложила все усилия, наклонив голову, чтобы расслышать, что он говорит. Она подняла взгляд на зеленоватого оттенка тяжелые – настолько, что от них будто голова может закружиться, – линзы его очков. Наконец, осознав ситуацию, схватила учебник, тетрадь, словарь и пенал и кинула все это в сумку.