Чтение онлайн

Вглядываясь в форму используемых ею слов, иногда она раскрывала губы и читала их. Вслед за мыслями вслух читая эти тонкие формы, словно тельца, прибитые булавками, она замечала, насколько чуждо ощущался ее собственный голос. Тогда она останавливалась, сглатывая слюну. Словно на ее рану давили, чтобы остановить кровь, или, наоборот, со всей силы выжимали кровь и внутрь вены просачивался микроб – и она пыталась это предотвратить.

Если вы сейчас читаете это письмо (то есть его не вернули мне), значит, ваша семья все еще живет на втором этаже той больницы.

Построенное в восемнадцатом веке каменное здание типографии сейчас, наверное, обволокло мягким плющом. В расщелинах лестницы, ведущей во внутренний двор, зацвели и отцвели фиалки. И одуванчики завяли, от них остались только круглые споры, с виду похожие на еле светящихся светлячков. Муравьи, похожие на толсто вычерченные знаки препинания, линейками поднимаются и спускаются по краешкам ступенек.

Каждый раз, когда вижу это, я вспоминаю о вашей матери-бенгалке, которая носила разноцветное сари, – она все так же красива? А ваш отец-немец, что своими холодными серыми глазами всматривался в мои, – он все так же работает офтальмологом? Ваша дочь уже, наверное, совсем взрослая? И вы сейчас, скорее всего, собираетесь ненадолго свозить ее к бабушке и дедушке, да? Вы все так же проживаете в той комнате на северной стороне и иногда выходите с коляской прогуляться вдоль реки? А потом вы садитесь на вашу любимую скамейку перед мостом и достаете пленку, что постоянно носите в кармане, чтобы, приложив к глазам, посмотреть на солнце, да?

Когда я впервые присел к вам на той скамье перед мостом, вы резко достали из карманов джинсов две негативные кинопленки. Подняв худые смуглые руки, вы прикрыли этими пленками свои глаза и подняли лицо к солнцу.

В моей груди все трепетало, ведь я впервые видел вас в таком облике.

На первом приеме у вашего отца я побывал в начале июня того года, это было во второй половине дня. Во внутреннем дворике больницы, что весь расцвел прекрасной сиренью, сидели вы – на длинном металлическом стуле. Туго собранные в хвост черные волосы развевались на ветру, пока вы смотрели на солнце сквозь кинопленку. Сидевший с вами рядом медбрат с неприветливым выражением лица жестом попросил одну из пленок. Что-то было смешное в том, что, пока два взрослых человека сидели вместе, один из них с закрытыми глазами поочередно прикладывал пленку к глазам, чтобы взглянуть на солнце.

Я даже и не осознал, как подсматривал за вами из скрытого в тени стеклянного окна. Мужчина оторвался от пленки и что-то вам сказал. Вы внимательно наблюдали за его губами. И вдруг он коротко и неловко вас поцеловал. Было понятно, что вы не в таких отношениях, поэтому меня это застало врасплох. Сначала вы дернулись и отодвинулись, словно удивившись, но потом, будто простив его, вы быстро поцеловали его в щеку. Это было похоже на благодарность за совместное наблюдение за солнцем. Вы, не торопясь, встали и забрали у него пленку. Мужчина покраснел и неловко ухмыльнулся, и вы посмеялись в ответ. Когда вы развернулись и стали уходить, он все с тем же выражением неловкости на лице смотрел вам вслед.

Вы, наверное, и представить не можете, как семнадцатилетнего меня впечатлила эта абсолютная тишина длиною в несколько минут. Спустя немного времени я узнал, что вы были дочкой заведующего больницей и что в младенчестве вы потеряли слух из-за лихорадки. В результате вы проучились в спецшколе, а после стали проводить время за изготовлением деревянной мебели в кладовой в задней части больницы. Однако даже все это не могло полностью объяснить мне тот холод, что я прочувствовал от увиденного тогда.

С тех пор каждый раз, когда я приходил на лечение и стоял в коридоре, или когда слышал звуки пилы, доносящиеся из кладовки, где вы работали, или когда вы безучастно гуляли у реки в рабочей форме, – я столбенел, словно мне в ноздри внезапно ударял запах сирени. Ни разу не соприкасавшиеся с другими мои губы тайно дрожали, словно их касался крохотный поток тока.

Лицом вы пошли в свою мать. Я любил и ваши черные локоны, и шоколадную кожу, но больше всего меня завораживали ваши глаза – глаза человека, закаленного трудом в одиночестве; глаза, что изящно смешивали в себе искренность и кокетство, тепло и грусть. Широко раскрытые, словно никогда не делающие поспешные выводы глаза – безучастно смотрящие черные глаза.

Я должен был подойти к вам, коснуться вашего плеча и жестом попросить одну из пленок, но я не смог. Я лишь продолжал наблюдать за вами, когда вы смотрели на солнце – за вашим круглым лбом и спадающим по нему, а потом прилипающим кудрявым прядям волос, за вашей спинкой носа, которой не хватало лишь крохотного драгоценного камня – как подобает женщине индийских кровей – и стекающим по ней круглым каплям пота.

– На что вы смотрите? – спросил я, пока вы внимательно вглядывались в мои губы. Тут я понял, что тогда почувствовал тот неприветливый медбрат. Зная, что ваш взгляд сосредоточен лишь на том, чтобы понять, что я говорю, мне захотелось внезапно вас поцеловать.

Из переднего кармана свободно болтавшейся рабочей рубашки вы достали блокнот и написали: «Смотри прямо».

С тех пор мое зрение стало ухудшаться. Плохо проведенная операция на глаза в итоге только приблизила меня к слепоте. Когда ваш отец бездушно делился со мной результатами медосмотра, я понял, что он намеренно себя так ведет – чтобы не показалось, будто его сочувствие фальшивым.

Тогда еще не доказали, что сильное освещение вредно для глаз, но он сказал, что было бы разумно его избегать. Советовал в солнечные дни носить солнцезащитные очки, а ночью находиться рядом со слабым освещением. Я решил носить зеленоватые очки, потому что в черных был бы похож на скрывающегося актера – на меня бы это давило. И естественно, теперь для меня было невозможно смотреть на солнце ни через одну, ни через две, ни через сколько-то еще кинопленок.

Когда вы заметили, что я не мог решиться, вы снова написали у себя в блокноте: «Давай потом?» Ваша рука двигалась быстро и непринужденно, словно вы уже давно привыкли общаться с помощью ручки и блокнота. «До того, как ты полностью ослепнешь».

Тогда до меня и дошло, что вы были осведомлены о моей болезни и прогнозах. Мне было очень обидно – я представлял, как вся ваша семья садилась за обеденный стол и обсуждала мой недуг.

Я промолчал. Дожидаясь моего ответа, вы положили блокнот обратно в карман.

Мы смотрели за текущей в реке водой. Словно нам было дозволено видеть лишь это. И тогда я внезапно почувствовал незнакомую мне грусть. Однако вскоре я осознал, что она не была связана с моей обидой оттого, что ваша семья обсуждала меня. И дело было даже не в страхе или отчаянии: до полной слепоты мне было еще жить и жить. Эта приторная и в то же время горьковатая грусть исходила от вас – от вашего лица, невероятно близкого ко мне, от губ, с которых словно лился едва заметный поток энергии, и от черных-черных глаз.