Чтение онлайн

— Это они-то владеют голосом? Недобро хмыкнула девушка, но тут же лицо ее одарила мягкая улыбка. Я проходила мимо в воскресенье. Здесь пели и звучал орган. Это была прекрасная музыка… Вот только… только… Мне не понравилось, как завывал этот толстозадый мальчишка.

— У мальчика начался переходный возраст. Увы. Вздохнул отец Стефано. Еще в прошлом году все плакали, когда он пел «Ave, Maria!».

— Ага, эта песня, кажется, так называется. А вы можете подыграть мне?

Священник смутился. Он не имел ни малейшего намерения глумиться над величайшим гимном. Как бы не велика была христианская доброта, он не мог идти на поводу у странной девицы.

— Завтра у нас очередная спевка. Приходи после школы, послушаешь, что здесь происходит, попробуешь подпевать.

— Подпевать?! В темных глазах Джессики что-то блеснуло испуг или насмешка? Хорошо, падре… Но, пожалуйста, очень прошу вас, сыграйте потихонечку эту мелодию. Она снится мне, звучит в моем сердце… Я только немного послушаю.

— Хорошо. Отец Стефано достал ключи от органной. Постой здесь.

В сумраке пустой церкви царил особый, возвышенный покой. Лишь возня голубей под куполом да потрескивание горящих у алтаря свечей нарушали тишину. Выйдя в центр главного нефа, девушка с интересом рассматривала иконы. Цветной свет, падающий через витраж центральной розетки, озарил ее фигуру райской прозрачной пестротой.

Стефано тронул клавиши. Как всегда, от звуков этой мессы у него что-то замерло в груди и похолодели кончики пальцев, словно прикасавшиеся к потустороннему. И вдруг все пространство заполнил голос. Звонкий, хрустальный, молящий. Каждый звук, каждый перелив был так точен и так неожиданно великолепен, что по спине Стефано побежали мурашки. Он машинально продолжал играть, ощущая всей изумленной душой, что является свидетелем величайшего откровения. Девушка пела только одну фразу, но Стефано слышал так ярко и глубоко, словно впервые, все слова гимна, открывающие свой простой и величественный смысл…

Падре Стефано провел в молитвах всю ночь, благодаря Господа за посланное ему чудо. На следующий день он с нетерпением ожидал появления удивительной девушки, наделенной могучим даром. Но она не пришла. Падре навестил дом Галлштейнов. Вызванная из сада Ароном Исааковичем, в гостиной появилась Джессика. Отерев руки о передник, она робко поздоровалась со священником.

— Отец Стефано потрясен твоим дарованием. Он очень рад, что ты станешь солисткой церковного хора. Признаюсь, не ожидал, дочка. Я бы нанял для тебя хорошего учителя музыки, если бы хоть раз заметил, что ты увлекаешься пением. Арон улыбался растерянно и довольно.

— Не понимаю, папа, но я ведь не умею петь… Глаза Джессики широко распахнулись. Вчера я зашла в церковь и промурлыкала что-то, сейчас и не вспомню…

Она склонила голову перед священником:

— Простите, святой отец, это было столь неуместно… Я ценю вашу доброту.

Мужчины недоуменно переглянулись.

— Я могу уйти? Мне надо выполоть астры. Сделав книксен, Джессика смиренно удалилась по-монашески плавно и бесшумно.

Падре поспешил откланяться. Вспоминая эпизод в церкви, он все больше приходил к убеждению, что явился жертвой какого-то наваждения. Вернувшись в свою келью, отец Стефано принялся горячо молиться, но в его ушах не переставал звенеть чудесный голос. устремленный ввысь. «Я буду петь это на праздник Богоматери. Сказала девушка. И знаете что, падре? Это надо сделать обязательно! Она с мольбой вцепилась в рукав его сутаны. Обязательно, просто совершенно необходимо, чтобы сверху, из-под самого купола, сыпался дождь цветов сотни, тысячи белых роз!».

Летом, совершая путешествие по Италии, супруги Галлштейн завели знакомство с состоятельным семейством Венцози. Альбер называл себя графом, его супруга Бьянка хвасталась давно прерванной музыкальной карьерой и великолепным домом в Сорренто. На ужин, даваемый Венцози в честь американской звезды Лилиан Гиш, отдыхавшей неподалеку, супруги Галлштейн прибыли с дочерью. Это был первый выезд Джессики в большой свет.

Наконец-то она воочию увидела то, о чем смутно мечтала настоящее богатство, вопиющую роскошь, небрежный аристократизм, блеск славы, упоение властью, вседоступностью и вседозволенностью. Ноздри Джессики трепетали, тело под тонким шелковым платьем цвета ириса напряглось она впитывала все. что происходило здесь, мгновенно занося в память нужные имена, выражения, фразы, всю информацию, которая могла пригодиться в задуманном деле Джессике Галлштейн предстояло в ближайшее время подчинить их всех, заставить преклоняться, шептать в любовном бреду ее имя, бросать к стройным ногам свои гордые имена, состояния, титулы… О, как горячо желала она завоевывать и повергать в прах всех, кто веселился на празднике жизни в эту благоухающую, бархатную южную ночь!

Джессика видела восхищенное преклонение, которым была окружена хрупкая женщина с лицом ребенка американская кинозвезда Лилиан Гиш. Ей сразу стало понятно, кто и чего стоит на этом банкете, словно к каждому из гостей был подвешен ценник. Иерархия влиятельных гостей определилась по множеству примет, по оттенкам взглядов и интонаций, объединяющих участников банкета в избранное, но далеко не равное общество. Джессика выделила троих киноактрису, итальянского тенора Беньямино Джильди и великолепного американца, прибывшего на ужин в компании Лилиан.

Когда в разгар вечера Джильди уговорили спеть, Джессику словно ударило молнией. Она вспомнила потрясенного падре Стефано, его покрывшееся испариной бледное лицо и восторженно блестевшие глаза. Такие же взоры были обращены к поющему итальянцу, а когда он завершил арию, гости ринулись к нему, словно стремясь в экстазе разорвать на части.

Стройный американец, имевший отношение к искусству, оказался другом тенора, организовавшим его гастроли в Америке. Он с привычной грацией блистал в этом роскошном обществе, в его адрес щедро сыпались комплименты и обращались самые обольстительные дамские взоры. Джессике нравилась его уверенная манера держаться, непринужденная легкость и имя Барри, такое же шикарное, мужественное и одновременно щеголеватое, как и он сам.

«Значит, Барри Грант станет тем счастливцем, кто получит подарок из первых рук», решила она.

— Простите, нас не представили. Подкараулив американца у выхода из мужской комнаты, Джессика застенчиво преградила ему путь. Я Джессика Галлштейн, дочь друзей синьоры и синьора Венцози. Меня здесь считают чуть ли не ребенком и ничего не хотят объяснять. А мне так необходимо мудрое покровительство.

Стройный красавец с зеркально блестящими набриалиненными волосами удивленно склонил к плечу крупную голову. Девушка, несомненно, была очаровашкой, совершенно незакомплексованной куколкой, но почему-то ни разу не попадалась ему на глаза за этот вечер. Ее платье не отличалось претензией на эффектность, оно выглядело достойно и строго, как принято одеваться невестам из богатых провинциальных семей. Чуть присобранный крепдешин с розеткой у горла и юбкой-колокольчиком до середины икры. Тяжелые русые волосы девушки кольцами падали на плечи из-под завязанного на затылке банта мило и наивно. «Лет семнадцать. Дерзка и умна, хотя изображает скромницу», решил Барри и представился:

— Берримор Грант. Музыкант, импресарио, критик, шоумен. И все с эпитетом «выдающийся»… А вы, дитя, кажется, не из богемного мира. Немка, русская, американка?

— Всего понемногу. Мои родители живут в Лоуэлле недалеко от Бостона. Два года назад мы бежали от «наци». В Берлине у моего отца было завидное положение. Но он и в Штатах успел развернуться. Фирму «Арон Голд» знаете? Туфельки, ботиночки, сапожки и прочее…

— Неплохо. Одобрил Барри не столько деловые способности мистера Галлштейна, сколько непринужденную кокетливость его дочери. Ее простота не была похожа на развязность, а уж комплексами провинциалки здесь и не пахло. Неплохо, совсем неплохо. Барри прищурился. Выходит, вы завидная невеста, дитя мое?

Джессика поморщила очаровательный, чуть вздернутый, совсем как у Мэри Пикфорд, носик.

— Единственное, что мне грозит в этой жизни стать добродетельной матроной, нарожав кучу детишек скучному, богатенькому супругу.

— Бедняжка… А вы, конечно же, намерены посвятить себя чему-то экстраординарному, возвышенному занятиям авиацией, лыжному спорту или. возможно, покорить Голливуд? Пророки утверждают, что именно кинематограф станет искусством будущего. Э-эх! Барри удалым жестом расправил плечи. Студийные павильончики на Голливудских холмах превратятся в настоящую грандиозную фабрику, на вожделенную землю хлынут могущественные толстосумы и перестреляют всех волков, которые завывают по ночам в районе Беверли-Хиллз, мешая спать прелестной Лилиан.