Чтение онлайн

Оставив тщетные попытки настичь беглянку, глубоко несчастный Гумберт Гумберт год, другой, третий живет вполне машинально, “для галочки”. Правда, его временами посещает впечатление, что “в жизни, на полном лету, раскрылась с треском боковая дверь, и ворвался рев черной вечности, заглушив захлестом ветра крик одинокой гибели”.

И вдруг – письмо. Лолита сетует на бедность, просит помощи, пишет, что замужем и беременна. А в самом конце – душераздирающая, чуть ли не романсовая строка: “Я узнала много печали и лишений”. Гумберт Гумберт тотчас срывается с места, чтобы вернуть любимую и расправиться с похитителем. Насчет таинственного незнакомца намерения у героя вполне серьезные, поэтому в начале пути (немаловажная подробность!) он извлекает из багажника “свой самый старый и грязный свитер”, на котором впрок упражняется в стрельбе. Внимательный читатель может усмотреть в этом эпизоде символический подтекст и, думаю, будет прав.

Внешне Лолита разительно изменилась: ее былая прелесть угадывается с трудом. Перед героем – изможденная молодая женщина на сносях в декорациях неописуемой бедности. Гумберту Гумберту хватает беглого взгляда на мужа, чтобы понять, что косноязычный, абсолютно глухой пролетарий, “ветеран далекой войны”, явно не тот, кого дожидаются пули в стволе пистолета.

А кому эти пули и впрямь предназначены, герой узнает от Лолиты несколько минут спустя. Внутренне героиня осталась прежней: боготворит Клэра Куильти, несмотря на его надругательство над ее любовью, и числит его в гениях; на связь свою с Гумбертом Гумбертом (вернее, его с ней) смотрит как на отвратительную напасть, исказившую ее жизнь, и подытоживает опыт прошлого слогом бульварной литературы: “Если бы романист описал судьбу Долли, никто бы ему не поверил”.

Набоков предлагает нашему вниманию сцену совершенно мармеладовского убожества и вошедшего в привычку неблагополучия. Подурневшая беременная женщина, жадно жующая fast-food. Ее глухой муж с товарищем, одноруким инвалидом войны, что-то мастерившие в три руки во дворе, а теперь зашедшие в единственную комнату выпить пива. И сам-то демонический герой, еще несколько десятков страниц назад представлявшийся себе “долговязым, костистым, с шерстью на груди”, обладателем “крупного тела” и былинных гениталий, сейчас, в лад жалкому антуражу и вопреки естественным законам, превратился в “хрупкого, зябкого, миниатюрного… моложавого, но болезненного” мужчину. И сошлась компания отборных неудачников в сколоченной из досок лачуге без удобств, с косым полом.

Здесь же происходит объяснение в любви:

“«Лолита», проговорил я, «это, может быть, бессмысленно и бесполезно, но я должен это сказать. Жизнь весьма коротка. Отсюда до старого автомобиля, который так хорошо тебе знаком, двадцать, двадцать пять шагов расстояния. Это очень небольшая прогулка. Сделай эти двадцать пять шагов. И будем жить-поживать до скончания века»”.

Лолита понимает его самым низменным образом: “Ты хочешь сказать, что дашь нам (нам!) денег, только если я пересплю с тобой в гостинице?” Но Гумберт Гумберт за годы сожительства и приучил ее к подобному ходу мысли.

“Нет, нет”, – отвечает он. “Ты меня превратно поняла. Я хочу, чтобы ты покинула своего случайного Дика, и эту страшную дыру, и переехала ко мне – жить со мной, умереть со мной, всё, всё со мной”.

Но Лолита, похоже, считает сказанное Гумбертом Гумбертом очередной его блажью, тем более что она ошеломлена огромной суммой, только что безвозмездно переданной ей отчимом. Гумберт Гумберт начинает плакать и, содрогаясь от плача, спрашивает снова: “Ты совсем уверена, что не поедешь со мной? Нет ли отдаленной надежды, что поедешь? Только на это ответь мне”.

“Нет”, сказала она, “нет, душка, нет. <…> Об этом не может быть речи. Я бы скорее вернулась к Ку”.

Уже стоя у машины в минуту расставания, герой в последний раз молит не лишать его хотя бы тени надежды, но снова встречает категорический отказ. И в безутешных рыданиях он уезжает прочь.

Набоков писал о “призматическом сознании” Пушкина, имея в виду дар отражения и преломления чужого художественного опыта. То же плодотворное качество было присуще и самому Набокову. Наверняка уже замечено, как сквозь сцену Гумбертова объяснения в любви и страницы, непосредственно предшествующие этой сцене, просвечивает VIII глава “Евгения Онегина”.

Загодя автор мигает “поворотником”, намекая, в сторону каких ассоциаций он держит путь: измотанный страстью Онегин по дороге на объяснение скользит взором по “синим иссеченным льдам” (“великолепным аквамариновым глыбам, вырубленным из замерзшей Невы…”, – поясняет Набоков в “Комментариях к “Евгению Онегину”»). А Гумберт Гумберт отправляется на решающее свидание “с глыбой синего льда вместо сердца”. (Да и позже Клэр Куильти под дулом пистолета ни с того, ни с сего цитирует “энциклопедию русской жизни”: “буду жить долгами, как жил его отец, по словам поэта”.) Но это мелочи. Есть “сближения” и более существенные.

Оба героя имеют дело с решительно изменившимися за время разлуки женщинами. Татьяна из уездной барышни превратилась в блистательную даму, напрочь лишенную качества vulgar. Лолита из очаровательной отроковицы, ухоженной наложницы литератора и рантье, стала подурневшей молодой женщиной, обитательницей социального дна, сохранив разве что качество vulgar – соответствующие манеры и способ изъясняться. Муж Татьяны – генерал, обласканный двором за боевые увечья.

Но и муж Лолиты – инвалид войны, правда, бедствующий и забытый обществом. Обе женщины подозревают поклонников в дурных чувствах и намерениях: Лолита – в шантаже (“Ты хочешь сказать, что дашь нам денег, только если я пересплю с тобой?..”), Татьяна Ларина – в тщеславии:

<…>

Она называет страсть Онегина “обидной” для себя “малостью” и стыдит коленопреклоненного обожателя:

И обе женщины отвечают отказом: Татьяна, несмотря на любовь к Онегину, по соображениям чести, Лолита – из-за стойкого отвращения к Гумберту Гумберту, нынешнего своего замужества и застарелой любви к Клэру Куильти.

При пародийном сходстве положений – в трущобе на окраине американского городка и в покоях на “брегах Невы” – пафос происходящего здесь и там противоположен. Онегин хочет присвоить упущенное им когда-то по рассеянности, и Татьяна, быть может, права в своих подозрениях: не случись с ней чудесной житейской метаморфозы, Онегин, вполне вероятно, остался бы к ней по-прежнему равнодушен. Другое дело Гумберт Гумберт. Расцвет его чувства пришелся не на возвышение, а на унижение Лолиты: “…даже если эти ее глаза потускнеют до рыбьей близорукости, а сосцы набухнут и потрескаются, а прелестное, молодое, замшевое устьице осквернят и разорвут роды – даже тогда я все еще буду с ума сходить от нежности при одном виде твоего дорогого, осунувшегося лица, при одном звуке твоего гортанного молодого голоса, моя Лолита”.

Герой тщится перешагнуть преступление в обратную сторону, вернуть некогда им же безжалостно и алчно отнятое. Потому что в нем, в отличие от Онегина, очнулась жалость – эмоция, которая при смешении с влечением дает любовь.

Жалость не движет миром, но виснет на руках страсти, препятствуя ее бедственному разгулу. Жалость вездесуща, у нее чрезмерное воображение, понуждающее ее мгновенно вживаться в участь отверженного народа и нелепого человека; в изверга перед казнью и в дом, обреченный сносу; в материнскую с трещиной чашку и в жабу, перепуганную ревом газонокосилки… “Жалость”, – без промедления отвечает спрошенный о слове-пароле герой “Бледного огня” Джон Шейд.