Чтение онлайн

– Нинка, как я тебя люблю! И как тосковал по тебе эти дни, когда ты от меня ушла. А ты – любишь меня хоть немножко?

– Не могу наверно сказать… Н-не знаю.

В общежитие Нинка воротилась очень поздно, когда все уже спали.

Достала листок из блокнота, прочла:

Рылась в словаре, подыскивала слова. Наконец перевела: “Если не будешь ошибаться, не придешь ни к чему толковому; хочешь возникнуть, – возникай на собственный лад”.

Долго сидела, закинув голову, и улыбалась. С этого вечера она по-настоящему, горячо полюбила Марка.

ЮРИЙ ОЛЕША (1899–1960)

Леля быстро шла. Он поднялся навстречу, сделал несколько шагов. Покачивались ветви с трефовыми листьями. Шувалов стоял посреди дорожки. Ветви шумели. Она шла, встречаемая овацией листвы. Дальтоник, забиравший вправо, подумал: а ведь погода-то ветрена, – и посмотрел вверх, на листву. Листва вела себя, как всякая листва, взволнованная ветром. Дальтоник увидел качающиеся синие кроны. Шувалов увидел зеленые кроны. Но Шувалов сделал неестественный вывод. Он подумал: “Деревья встречают Лелю овацией”. Дальтоник ошибался, но Шувалов ошибался еще грубее.

– Я вижу то, чего нет, – повторил Шувалов.

Леля подошла. В руке она держала кулек с абрикосами. Другую руку она протянула ему. Мир стремительно изменился.

– Отчего ты морщишься? – спросила она.

– Я, кажется, в очках.

Леля достала из кулька абрикос, разорвала маленькие его ягодицы и выбросила косточку. Косточка упала в траву. Он испуганно оглянулся. Он оглянулся и увидел: на месте падения косточки возникло дерево, тонкое, сияющее деревце, чудесный зонт. Тогда Шувалов сказал Леле:

– Происходит какая-то ерунда. Я начинаю мыслить образами. Для меня перестают существовать законы. Через нить лет на этом месте вырастет абрикосовое дерево. Вполне возможно. Это будет в полном согласии с наукой. Но я, наперекор всем естествам, увидел это дерево на пять лет раньше. Ерунда. Я становлюсь идеалистом.

– Это от любви, – сказала она, истекая абрикосовым соком.

Она сидела на подушках, ожидая его. Кровать была вдвинута в угол. Золотились на обоях венчики. Он подошел, она обняла его. Она была так молода и так легка, что, раздетая, в сорочке, казалась противоестественно оголенной. Первое объятие было бурным. Детский медальон вспорхнул с ее груди и застрял в волосах, как золотая миндалина. Шувалов опускался над ее лицом – медленно, как лицо умирающей, уходившим в подушку.

Горела лампа.

– Я потушу, – сказала Леля.

Шувалов лежал под стеной. Угол надвинулся. Шувалов водил пальцем по узору обоев. Он понял: та часть общего узора обоев, тот участок стены, под которым он засыпает, имеет двойное существование: одно обычное, дневное, ничем не замечательное – простые венчики; другое – ночное, воспринимаемое за пять минут до погружения в сон. Внезапно подступив вплотную, части узоров увеличились, детализировались и изменились. На грани засыпания, близкий к детским ощущениям, он не протестовал против превращения знакомых и законных форм, тем более, что превращение это было умилительно: вместо завитков и колец, он увидел козу, повара…

– И вот скрипичный ключ, – сказала Леля, поняв его.

– И хамелеон… – прошепелявил он, засыпая. Он проснулся рано утром. Очень рано. Он проснулся, посмотрел по сторонам и вскрикнул. Блаженный звук вылетел из его горла. За эту ночь перемена, начавшаяся в мире в первый день их знакомства, завершилась. Он проснулся на новой земле. Сияние утра наполняло комнату. Он видел подоконник и на подоконнике горшки с разноцветными цветами. Леля спала, повернувшись к нему спиной. Она лежала свернувшись, спина ее округлилась, под кожей обозначился позвоночник – тонкая камышина. “Удочка, – подумал Шувалов, – бамбук”. На этой новой земле все было умилительно и смешно. В открытое окно летели голоса. Люди разговаривали о цветочных горшках, выставленных на ее окне.

Параллельные миры существуют – как минимум четыре. Тот, в который попадает влюбленный, полон бесконечных подробностей и смыслов. Ящерка для героя рассказа “Любовь” Шувалова превращается в хамелеона мыслью о мимикрии, еще он “видел травинки, суставчатые, как бамбук”, “многоцветность самой почвы оказалась для него совершенно неожиданной”. Шувалов, ждущий возлюбленную в парке, обладает зрением микроскопа.

Если бы он, находясь в том же самом месте, был прохожим, незаинтересованным наблюдателем, мир предстал бы ему в общих словах: парк, дорожка, деревья – это всё, что он мог бы о нем рассказать. Так и шел бы, и шел мимо. Этот параллельный мир – фон, по которому человек движется так же, как букашка ползет по стеклу, пока не свалится, обессилев, на подоконник, где ее прихлопнет что-то огромное и погрузит в вечную тьму. В этом “незаинтересованном” мире по дороге попадается много всего, но всё в виде непроросших семян, их можно пересчитать, из перечислений составить разговорник, он, правда, уже давно составлен.

Это мир без ключа, прогулка вдоль витрин. А любовь – ключ, который открывает дверцу нарисованного очага, и там огонь трепещет и рвется, гудит и переливается цветами, греет и жжет. И Шувалов со своим ключом пока не знает, что делать: ждет и в ожидании той, что еще не пришла, знакомится с теми, кто ждал его самого. Трефовые листья, птицы, рисующие своим полетом воображаемые линии, – всё это надо было показать Шувалову. Мир, в который ступает носитель любви, хочет ему понравиться, интересничает, стараясь привлечь внимание влюбленного ароматами и звуками. “Он узнавал звучание насекомых”. Шувалову всё это было неинтересно, ему нужна была только она, но мир незаметно пропитал его своей прелестью, чтоб при ее появлении он смог увидеть: “Она шла, встречаемая овацией листвы”.

Любовь вовсе не искажает мир, Олеша как раз подсовывает Шувалову мимолетную встречу с прохожим-дальтоником. Вот у того мир искажен: он видит груши синими. “Меня бы стошнило от синей груши”, – отвечает Шувалов. Любовь совершенно не терпит искажения мира. “Синий цвет несъедобный”. Да он не просто несъедобный – ядовитый, этого Шувалов не помнит, яды – из третьего параллельного мира, который открывается ключом ненависти. Но вот приходит возлюбленная с кульком абрикосов. Абрикосового цвета, разумеется. Разломала один, “разорвала маленькие его ягодицы” – мир любви физиологичен – “косточка упала в траву.

Он оглянулся и увидел: на месте падения косточки возникло дерево, тонкое, сияющее деревцо”. Тоже свойство мира любви: она перетекает в будущее, предсказывая рост, цветение, вечную жизнь. Мир ненависти тоже рвется в будущее, посмотреть, как яды уже уничтожили всё живое. А вдруг и не всё. Только вражеские груши или косточку от абрикоса. “Вы на опасном пути, – пробормотал на прощанье Шувалову дальтоник”. Конечно, на опасном: параллельный мир ядов надвигается на его пока еще съедобные груши, отчего ж ему не проникнуть в абрикосовую косточку? “Я, наперекор всем естествам, увидел это дерево на пять лет раньше. – Это от любви, – сказала она, истекая абрикосовым соком”.

После ночи любви “перемена, начавшаяся в мире в первый день их знакомства, завершилась. Он проснулся на новой земле”. Земное притяжение более на него не действовало. Мысли материализовывались, мысль о тигре привела осу – “она была полосата и кровожадна”. Осу выпустили, а сам он, не чувствуя под ногами ступеней, полетел на крыльях любви обратно в парк и заснул на скамейке. На сей раз ему встретился не дальтоник, а Исаак Ньютон. И показал Шувалову провиденное накануне будущее деревце. “Абрикосы?” – спросил Шувалов. Ньютон наукообразно объяснил, что это яблоня. Ну разумеется, абрикос не мог вырасти за одну ночь. И вот тут неизвестно, поскольку рассказ кончается, чтоб не сказать, обрывается, принял ли Шувалов заявление (причем, “раздраженное”) Ньютона про яблоню или был уверен, что это то самое абрикосовое деревце, которое он увидел в будущем. Будущее же уже наступило?