Чтение онлайн

Валентина долго не решалась ходить со мной в студию. После моих настойчивых предложений полепить всё же пошла и увлеклась керамикой. Валюта стала делать неплохие работы, добившись определённых успехов. У неё были оригинальные задумки и много доброго юмора в работах. А в школе по рисованию она получала не выше тройки. Марина Яковлевна часто называла её народным художником. Мы с Валюшей с увлечением делали бессчетное количество керамических изделий ко всем праздникам, чтобы подарить своим родным и друзьям. Но самое главное, что мы с ней теперь были всегда вместе…»

Олег остановил запись. Тревожное ожидание звонка от сына выводило его из равновесия. Мысли крутились вокруг жены.

«Наверное, уже вечер, – подумал Олег. – Надо самому позвонить сыну».

Он поднялся из-за стола, развернулся, сделав два шага в сторону, дотронулся руками до стеллажа. Там на открытой полочке стоял его будильник. Нажав на верхнюю кнопку, услышал резкий металлический голос: «Двадцать часов сорок пять минут».

– Ничего себе! – сказал он и заторопился в гостевую комнату к дивану, где стоял старый телефон с круглым крутящимся диском. Сколько раз сын предлагал купить новый, кнопочный, но он привык к этому, набирая безошибочно телефонные номера наощупь.

Что интересно, он помнил многие номера лучше, чем в зрячей жизни. Когда ему вдруг хотелось позвонить тому, с кем давно не общался, он внутренне сосредотачивался, чтобы представить свою старую, затрёпанную пухлую записную книжку, мысленно прикасался к нужной букве, открывал страничку и видел запись номера телефона как картинку. Более того, всплывали в памяти все исправления, зачёркивания, изменения, всё, что внесено было со временем. Но это свойство зрительной памяти проявлялось всё реже и реже. Телефон сына он набирал на автомате.

– Сынок, это ты? Только пришёл? Я так и понял. Как там мама? Да ты что! Сегодня только сделали, и уже в палате? Фантастика! Неужели? Давление в норме? Ты всё правильно сделал. Даже смеётся? Спасибо. И ей от меня. Успокой её, у меня всё хорошо. Еда есть. Всё нашёл. Нет, ничего не надо. Лучше к ней зайди. Жду не дождусь. Лидера нашли. Валюшу дождусь и в честь неё пробег сделаю. Скажи ей обязательно. У тебя всё нормально дома? Ну и хорошо. Пока, пока. Целую.

Олег решил, что Валентину встретит букетом цветов и вымытой посудой. «Только бы не разбить ничего при мытье!» – подумал он и направился на кухню. После разговора с сыном он пошёл по коридору в приподнятом настроении, не касаясь рукой стены, и повернул направо, думая, что это кухня, но попал в комнату Валентины.

«Вот так всегда – эмоции смешивают карты реальности, то проедешь свою трамвайную остановку, то не туда свернёшь», – подумал он, очутившись в комнате жены.

Комната была наполнена её родным запахом, в котором жил аромат её волос, слабых духов, клубков шерсти, старых книг и лекарственных препаратов. Олег стоял не шелохнувшись, казалось, вот-вот – и Валюша заговорит. Правой рукой он повёл вдоль стены, шкафа, стула и, дойдя до дивана, сел. Под руками у него оказался большой пуховый платок, который она не снимала с плеч с осени до лета. Мягкий пух настоящего оренбургского платка пробудил в нём воспоминания, унося в прошлое.

В своей жизни он только дважды дарил такие платки – матери и жене. Маме – дымчатый, когда её провожали на пенсию, Валентине – белый, за месяц до наступления тотальной слепоты. Они обе плакали, кутаясь в его тёплую нежность, принимая этот подарок каждый со своими мыслями: мама – как тепло от сына для одиноких часов, Валентина – как прощание с белым светом от слепнущего мужа.

Олег прижал платок к лицу, наслаждаясь его мягкой податливостью. «Какое живое тепло идёт от него! Такое же исходит от дерева, когда с ним работаешь», – заметил он.

Всё, что идёт от природы, пронизано мощной энергией, даже в застывшем неживом виде. Будь то шерсть, морские ракушки, кораллы, камни, глина, да всё, включая солому. «Откуда эта энергия? От солнца? Конечно, от солнца, – подумал он. – Пусть я его не вижу, но оно-то меня видит, освещает, дотрагивается своими лучами до моей кожи, до всего меня, наполняя жизнью. Почему, когда я не выхожу несколько дней на улицу, у меня портится настроение, падает давление, опускаются руки, и я всё начинаю делать через силу? Нехватка солнечной энергии, точно. Так что, выходит, выползать на свет божий надо всем…»

Олег наткнулся руками на журнальный столик, стоящий возле дивана.

– Интересно, что он здесь делает? – удивился он, осторожно проводя ладонями по столу.

На столике лежали разнообразные коробочки с лекарствами, открытые и закрытые, небольшие баночки, расфасованные таблетки. В блюдце лежали вскрытые ампулы, пара использованных шприцев. Рядом стояла кружка с водой и лежал небольшой резиновый жгут.

«Господи, сколько лекарств! А я как ни спрошу Валюту о здоровье, всё у неё хорошо. От её так называемого здоровья вся комната пропиталась лекарствами. Получается, мы живём вместе, и в то же время каждый в своём микромире, в своей среде обитания, вернее, выживания, соприкасаясь и пересекаясь в необходимые моменты. Хорошо это или плохо, трудно сказать. Но как бы ни были близки люди, живущие вместе, в каких бы условиях ни находились, но без своего автономного пространства жить невозможно…» Олег только сейчас понял, как Валюта оберегала его, не нарушая его пространственных границ, не нагружая его бытом, жалобами и нытьём, давая ему возможность отключиться от действительности, погрузиться в свои фантазии и жить творчеством. На свои хрупкие женские плечи она взвалила огромный груз ответственности за его жизнь и бремя нескончаемых бытовых забот.

Он осторожно вышел из комнаты и направился на кухню. Попил чай с бутербродами, сполоснул чашку, вернулся в свою комнату, чтобы закончить рассказ о первой, зрячей жизни, а с завтрашнего дня выстраивать вторую, незрячую. Времени до сна остаётся мало, а утром надо добираться в мастерскую, брать работы для выставки и отвозить в Союз художников…

Прослушав последнюю фразу, продолжил:

«В 1991 году у меня начались сильные головные боли. С чем это было связано, сразу не было понятно. Положили в больницу. Определили ещё одну болезнь глаз – глаукому. Похоже, что все глазные болезни стремились попасть именно ко мне, расцветая махровым цветом. Врачи провели курс лечения, сделали лазерную операцию и отпустили. Дома я пребывал в подавленном состоянии в предчувствии неотвратимой беды. Буквально через несколько дней после этой операции наступила полная слепота. Мир, в котором я жил, ушёл от меня навсегда, плотно закрыв за собой небесные двери. Страшная темнота навалилась на меня со всех сторон небывалой тяжестью, приковав меня к одному месту, с которого я боялся сдвинуться, не веря до конца в свершившееся…»

– Всё. На этом остановлюсь. Тяжело вспоминать, да и как передать словами то, что понятно только слепому, – произнёс Олег и остановил запись.

Наступила какая-то пронзительная тишина, физически давящая на уши. Огромная невесомая чёрная пустота окутывала тело, ослабляя волю. Хотелось завернуться в эту черноту, спрятаться в её защитную оболочку и ни о чём не думать.

«Как тогда, в первое время, – подумал он, прогоняя нахлынувшие воспоминания. – Завтра, завтра запишу, а сейчас – спать. Выход в город требует свежей головы и отдохнувшего тела. Ведь идёшь как в разведку по неизвестной местности, вечно что-то меняется, то столб воткнут на тротуаре, то яму выроют для трубы. Получается, как игра втёмную – то ли меня ловят препятствия, то ли я их настигаю, натыкаясь. Но, несмотря ни на что, надо выходить на оживлённые магистрали города, продираться через толпу, двигаться по заранее отработанным маршрутам до цели. Зато, когда возвращаешься домой, то чувствуешь себя победителем в схватке с темнотой, с ощущением не зря прожитого дня».

Приняв водные процедуры, он лёг в тренировочном костюме на свой диван, накрылся шерстяным пледом и стал считать про себя до ста. Сегодня это не помогало. Тело было какое-то напряжённое, не расслабленное. Так обычно сидят в кресле у дантиста в ожидании боли. Вот точно так же он лежал часами, когда наступила тотальная слепота, в диком напряжении от скачущих мыслей, не позволяя входить к себе в комнату никому. Огромный солнечный мир отвернулся от него, оставил его одного в полной мрачной темноте, которая пугала его своей безграничностью, бездонностью и непредсказуемостью. Он чувствовал вселенскую тоску и острое одиночество в этом чёрном чужом пространстве. Что делать? Как жить? Быть зависимым калекой, поглощая жизнь близких, унижая себя жалким сочувствием редких друзей? В голове всё чаще стучала мысль: покинуть этот мир, раствориться в этой черноте, поставить самому точку и никого не мучить…