Чтение онлайн

А вот что! Что если взять и самому себя выдать? Это ужасно озадачит барона, а может быть, и самого императора. Кто знает, не помилует ли меня Наполеон, чтобы предстать в глазах Германии Титом или Августом? Он, вероятно, не стал бы казнить человека, который сам себя выдал. Нет! Пожалуй, они велят задушить меня в тюрьме. Да, кроме того, захочу ли я сам, чтобы меня помиловали? Захочу ли я остаться жить из милости? Может быть, Наполеон предаст меня суду? Тогда мой процесс прогремит на весь мир, и перед Европой предстанут два человека – Наполеон и Самуил Гельб.

Но служить объектом внимания глупой толпы! Разве в этом заключается цель моей жизни? Оно противно мне, это хваленое человечество, девяносто девять процентов которого всю жизнь только и делают, что стараются заработать как можно больше денег! Стоит ли даже думать о том, чтобы произвести на этих людей впечатление? Очень долгое время потребуется для их развития, да, в сущности, что может сделать один человек! И зачем пускаться в путь, если знаешь заранее, что не достигнешь цели? Разве Христофор Колумб сел бы на корабль, если бы знал, что умрет на второй день своего путешествия? Не стоит и начинать дело с тем, чтобы другие его продолжали!

Самое верное, простое и решительное средство – это перерезать себе горло. К этому средству прибегали римляне. Да, мысль о самоубийстве всегда мне нравилась. Невольная, вызванная необходимостью роковая смерть кажется мне противной. Нет, свободно и гордо уйти из жизни, как уходишь со скучного вечера, когда чувствуешь, что все уже надоело и больше там нечего делать, когда устал, пресытился всем, – вот такая смерть действительно достойна порядочного человека. Но не забыл ли я чего, не жаль ли мне чего-нибудь, не привязывает ли меня что-нибудь к жизни? Нет».

И этот странный человек спокойно подошел к туалетному столику, взял бритву и принялся затачивать ее. Вдруг в алькове раздался слабый писк. Самуил с удивлением обернулся, быстро подошел к кровати и отдернул занавеску. На его постели лежал новорожденный младенец, кое-как завернутый в пеленки.

При виде ребенка, словно упавшего с неба, Самуил отшатнулся.

– Ого! Что это? Какой дьявол положил сюда ребенка? Хм, это девочка! Это глупая шутка? Или это сделала какая-нибудь мать в минуту отчаяния? Уж не мой ли это ребенок? А вдруг и вправду мой? – И Самуил задумался, пораженный этой мыслью. – Да нет, быть не может. Ребенок появился на свет вчера, а может быть, даже и сегодня. Для Гретхен – слишком поздно, а для Христины – слишком рано. Я бы, конечно, знал об этом, да и барон не пощадил бы меня в таком случае. Впрочем, все равно, раз ничего не узнаешь, так бесполезно и допытываться. Скорее море может определить, какой реке принадлежит каждая его струйка. Нет, я не отец этому ребенку! А девочка прехорошенькая…

И, поскольку младенец плакал, вероятно от голода, то Самуил растворил в воде с молоком кусочек сахара и ложечкой, по капле, влил это питье ребенку в рот.

«Самуил Гельб в роли кормилицы! – подумал он. – Ах, то-то посмеялись бы товарищи, если бы видели меня сейчас!»

Но вдруг он гордо выпрямился и сказал с достоинством:

– А собственно говоря, что в этом смешного? Только дураки считают меня каким-то чудовищем, потому что я человек независимый, не ищущий связей, потому что я выше всех предрассудков. Это не мешает мне, видя страдания маленького, слабого, покинутого существа, помочь ему. Все же, хотя я способен и на хорошее, и на дурное, до сих пор я сделал больше зла, чем добра. Виновата в том сама судьба. При случае могло бы быть и наоборот. И я рискую совершить еще один дурной поступок, если отправлю этого ребенка в приют.

Самуил осторожно положил ребенка обратно на постель и спустился вниз, чтобы расспросить служащих гостиницы. Оказалось, что Самуила не спрашивал никто. Слуги не видели, чтобы кто-нибудь брал ключ от его комнаты и входил к нему.

Самуил вернулся к себе. «Бесполезно расспрашивать! – подумал он. – Вероятно, слуге, открывшему мою комнату, щедро заплатили или мать ребенка поручила проделать все это очень смелому и ловкому человеку. Следовательно, я ничего не смогу узнать. Может быть, это ребенок Шарлотты? Я поссорил ее с Трихтером за то, что она пробовала помешать ему пить, – вот она, со своей стороны, и постаралась навязать мне ребенка. А может быть, какой-нибудь студент захотел выразить благоговение перед своим королем, принеся мне свое чадо? Впрочем, не все ли равно? Из-за того, что рождаются на свет дети, вовсе еще не следует, что мужчины не должны умирать. Напротив. Итак, я отправлю эту малютку в приют, а сам вернусь к начатому мною занятию».

Ребенок снова заплакал. Самуил дал ему еще попить.

– Спи, малютка, первым сном жизни, а мне дай уснуть последним сном.

Дитя успокоилось и действительно уснуло. Самуил посмотрел на него.

– Бедное создание! Все же и в этой маленькой головке есть ум. Эта хрупкая жизнь, эта капелька, в которой вмещается целый океан, эта бабочка-однодневка, в которой заключается целая вечность, – что выйдет из всего этого? Гамлет философствовал над черепом, то есть над прошлым, над смертью, над концом. Но неизмеримо больше приходится думать о новорожденном существе, в котором заключается будущее, жизнь, неизвестность! Сейчас судьба этого ребенка зависит от меня. Я могу сделать из этой девочки такое же незаконнорожденное, проклятое создание без роду, без племени, как и я сам, или могу воспитать и любить ее – одним словом, спасти. А может, попробовать? Но ведь я только что собрался умереть! В сущности, мне все едино, что жить, что умереть. Да и зачем мне умирать? Разве только потому, что мне нечего больше делать на этом свете? Но вот же он – интерес к жизни. Чего еще желать? Я чувствую, что моя жизнь была бы незаконной, что моя роль злого рока не была бы исполнена, если бы у меня не было в руках этого мягкого материала – жизни ребенка. Какое наслаждение и могущество! Месить, как тебе вздумается, делать что угодно, лепить по своему капризу эту божественную глину – живую душу. Что же я сделаю из этого ребенка? Демона погибели или ангела добродетели? Дездемону или леди Макбет? В зависимости от воспитания, которое я дам малютке, от чувств, которые я внушу ей, от облика, который я ей придам, она будет представлять собой свет или тень, невинность или порок, ангела или демона. Плоть она от плоти моей или нет, это все вздор, самое главное, что она будет выражением моих мыслей! Это куда лучше! Поэты и скульпторы возвеличивают себя тем, что изображают какие-то неощутимые тени в книгах и бездушные формы на пьедесталах. Я же выше всех этих Шекспиров и Микеланджело: я поэт и скульптор живых человеческих душ! Итак, решено! Малышка, я тебя удочерю! Мне скучно одному начинать жизнь заново. Мне будет интересно начать ее вместе с тобой. Я чуть было не швырнул свою жизнь за окно, а ты очутилась тут и подняла ее. Так бери – я отдаю ее тебе.

И Самуил спокойно положил бритву обратно в чехол, спустился вниз и приказал подать себе лошадей на завтра, в половине восьмого утра.

– В семь часов кончается срок, данный мне бароном. Мне очень интересно убедиться, посмеет ли отец Юлиуса на самом деле арестовать меня? Да мне и не пристало спасаться бегством. Если в половине восьмого ничего не случится, то я уеду.

На следующий день часы пробили половину восьмого, а барона не было и в помине. В это время у Гермелинфельда была забота поважнее. Самуил отправился к ректору за паспортом, тот подписал его с удивительной услужливостью, счастливый оттого, что освободился наконец от такого студента. Когда подали лошадей, Самуил взял свой скромный капитал, мешок и чемодан и сел в экипаж с ребенком на руках, завернув его в свой плащ.

– На Париж! – крикнул он ямщику таким тоном, каким Наполеон скомандовал: «На Москву!»

В ту минуту, когда Самуил приказывал ямщику ехать на Париж, Гретхен спешила к своей хижине в Эбербах. Откуда она шла? Можно было подумать, что она вернулась издалека: башмаки ее были в пыли, платье разорвано, а по ввалившимся глазам видно было, что она не спала всю ночь. Она вошла в хижину, но там никого уже не было.

– Как! – вскрикнула она в испуге. – Неужели госпожа ушла? Она оставалась в лихорадке и бреду!.. О боже мой! Вернулась ли она в замок? Побегу туда!

Она собралась было идти, как вдруг заметила на столе клочок бумаги. На нем было что-то написано карандашом. Гретхен прочла следующее:

«Ты сказала, что ребенок умер. Я упала в обморок и, очнувшись, не нашла ни его, ни тебя. Тем лучше! Ребенок умер, значит, и я могу умереть. Если б он остался жив, то и мне пришлось бы поневоле жить. А теперь я могу отправиться вслед за отцом моим и Вильгельмом. Заклинаю тебя спасением наших душ: никому ни слова!»

Гретхен закричала и бросилась в замок. Там она застала барона, прибывшего из Ашафенбурга, и Юлиуса – из Гавра, – обоих в полном отчаянии. Они собирались идти на поиски Христины. За полчаса до приезда Юлиуса один из слуг видел, как она вошла в замок, как призрак, направилась в свою комнату, а потом покинула замок.

Юлиус побежал в комнату Христины. Постель была не смята. Она не ложилась спать.

На камине, на том самом месте, где восемь месяцев тому назад Юлиус, уезжая, положил свою прощальную записку, лежало запечатанное письмо. Юлиус быстро вскрыл и развернул его. Вот что он прочел: