Чтение онлайн

Открываю глаза.

На улице ещё темно, на часах только пять утра. Голова болит после бессонной ночи — я смогла заснуть только глубоко за полночь, думая о том, что произошло. Я винила себя, и его, и всю ситуацию, но закрыв глаза, проваливалась в воспоминания — вот он повернулся, вот он уже передо мной, вот его губы касаются моих.

Голова и тело полностью разделились в реакциях. Умом я в панике, в ужасе, в полной безысходности. А тело хочет его рук, его губ, и повторять всё снова и снова. Хочется прижиматься к этому большому, сильному, но уязвимому передо мной мужчине, чьи мысли мне никак не удаётся прочесть. Когда Воланд сжимал меня в объятьях, сомнений не было — ощущалось, что это единственно правильное состояние. Единственное, чего так сильно желалось. Но стоило контакту разорваться — и мозг включился. Жаль, что поздно.

Я дотягиваюсь рукой до ноутбука, нажимаю на кнопку. Жду, пока прокрутится логотип трекера. Смотрю на результат и бессильно откидываюсь на подушку. Так я и думала.

Воланд спал меньше часа. Чуть-чуть лучше, чем до начала терапии, но значительно хуже всех последних дней.

Что теперь будет? Как я буду дальше его лечить? Что он сам об этом думает? Голова разрывается от вопросов, на которые у меня нет ответа. Ещё хуже, что я здесь в полностью зависимом положении — что бы я ни придумала, у Воланда может быть другое мнение, и мне придётся ему подчиниться. Малодушно думаю, что может так даже лучше — мне ничего не нужно решать.

Логичнее всего, что для Воланда это — неожиданное осложнение. Проблема. Он выглядит как человек, который хорошо справляется с проблемами — вот пусть и решает. Парадоксально, но опасности я от него не чувствую — на уровне интуиции ощущаю, что он не причинит мне вреда. Скорее, наоборот, только в его присутствии я чувствую себя безопасности. Может, потому, что знаю — я его ключ ко сну.

Иду в душ, потом вдумчиво занимаюсь йогой целый час. Решаю, что самым правильным будет просто сделать вид, что ничего не произошло. Попробовать продолжать терапию, может, даже вернуть барьер — но теперь не для Воланда, а для нас обоих. Но тут же представляю, как я коснусь его снова — и под коленями рождается такая слабость, что я вынуждена сесть.

На часах уже девять. Я решаю позвонить маме. Стараюсь сейчас звонить ей чаще — все вопросы с домом уже улажены, и она полностью успокоилась. Настолько, что начала задавать вопросы, на которые мне сложно отвечать: почему у меня не работают сообщения, почему она не может мне позвонить. Я объясняю это поломкой телефона, но даже маму, далёкую от техники, это объяснение не очень устраивает. Вчера она просила меня приехать на выходных, и мне пришлось сказать, что из-за наплыва клиентов я работаю и в субботу, и в воскресенье.

От мысле о работе настроение падает — кабинет сейчас закрыт, и я не представляю, когда смогу открыть его снова. Света скоро вернётся из отпуска, и мне предстоит как-то связаться с ней, объяснить ситуацию. Вся жизнь как будто стоит на паузе, пока я не вылечу Воланда.

Телефон звякает, и я подношу трубку к уху.

— Мама, доброе утро!

— Доброе, Ева, — мама заходится глубоким кашлем. Голос её звучит слабо, и я слышу, что на фоне она шуршит чем-то, потом пьёт воду.

— Ты болеешь?

— Да что-то промёрзла вчера, похоже.

Она снова кашляет, с такими хрипами, что у меня мороз пробегает по коже. С её здоровьем любая болезнь проходит тяжелее.

— Температура есть?

— Сбивала, сейчас нормальная.

— Нормальная это какая? — я не верю ей.

Мама молчит, и я уже думаю, что связь оборвалась, но потом понимаю — ей тяжело говорить, и она просто собиралась с силами.

— Нормальная — это меньше тридцати восьми. Ева, я взрослый человек. Вполне о себе могу позаботиться.

Все силы её ушли на эту фразу, и сейчас я слышу, как она тяжело дышит в трубку.

— Хорошо, мам. Отдыхай, я позвоню тебе попозже.

Меня окутывает чувство вины. Если бы я могла, я бы уже мчалась к ней. У неё может быть и температура за сорок, и пневмония, и что угодно — и мама ничего не скажет, чтобы меня не тревожить. А с её диабетом и почками любой из этих вариантов становится опасным для жизни.

Я беру трубку снова и диктую просьбу женскому голосу: срочно отвезти жаропонижающее, антибиотики и лекарства от кашля по маминому адресу. Надеюсь, она уже вызвала участкового врача.

Звоню маме снова в двенадцать — узнать, приехали ли лекарства и удалось ли ей поспать. Но мама не берёт трубку. Я прошу соединить снова и снова, перезваниваю через полчаса — ответа нет.

Меня охватывает паника. Эти светлые, большие комнаты с роскошной обстановкой, сейчас чётко ощущаются тюрьмой — тем, чем они на самом деле и являются. Кажется, даже воздух здесь спёртый и тяжёлый.

Стук в дверь — Тайсон пришёл забрать меня на прогулку.

— Опять обед не съела, — он неодобрительно смотрит на полный поднос. — Шеф будет недоволен.

— Аппетита не было.

Мы идём по дорожке, но сегодня никакой радости от прогулки нет. Я смотрю себе под ноги, судорожно перебирая в голове причины, почему мама не отвечает. Скорее всего, она просто спит, но что если нет? Фантазии меня заводят в такие дебри, что к глазам начинает подступать влага.

— Тайсон, — я останавливаюсь.

Мы стоим у беседки, увитой плющом.

— А?

Наше общение с первых же дней отличается от всей остальной коммуникации с местными людьми. Оно — будничное, обычное. Нормальное человеческое. Иногда он даже может пошутить, и в целом его отношение ко мне — покровительственное. Не равнодушное вплоть до брезгливости, как у Юрия. Поэтому я решаюсь попросить. Я уже поняла, что единственное, что уважают эти люди — сила. Поэтому подавляю желание расплакаться, добавляю уверенности в голос.

— Мне очень нужно навестить маму.

— Как ты себе это представляешь, девочка? — Тайсон хмыкает. — Ты спокойно выйдешь отсюда, сходишь к маме и вернёшься, когда посчитаешь нужным?

От волнения я отвечаю слишком громко и слишком быстро:

— Нет, всё на ваших условиях. Я согласна на любые. Мама заболела, и, кажется, это серьёзно. Не берёт трубку. У неё никого нет кроме меня.

Тайсон задумчиво смотрит поверх моей головы. Трёт переносицу.

— Мы можем отправить лекарства, врача пригнать.

Я сжимаю руки в кулаки за спиной, так, чтобы он не видел. Ногти впиваются в ладонь. Я всегда считала плюсом свою способность сглаживать углы и находить компромиссы, но сейчас она играет против меня. Придётся учиться действовать по-другому.

— Я уже попросила лекарства. Врач — это хорошо, но дочь он не заменит.

— Нет, Ева, это не вариант.

— А... Это разве вы решаете? — я вскидываю подбородок.

— Да, Ева. Это я решаю, — он смотрит на меня насмешливо. — Не нервничай. Всё будет нормально с матерью, мы присмотрим.