Чтение онлайн

Майера начали прессовать: около двадцати раз (!) его предложение по восстановлению автономных национальных республик и районов обсуждалось и по обычаю тех лет резко критиковалось на различных студенческих собраниях. С ним было проведено 43 (!) разъяснительные беседы, что зафиксировано в материалах уголовного дела, возбуждённого позже. Но он упорно стоял на своём и, что примечательно, был не одинок. Майера поддержали некоторые студенты других национальностей.

Тогда им всем, чтобы отрезвить и спустить с демократических облаков на социалистическую землю, на собрании, состоявшемся 24 февраля и продолжавшемся 10 часов, объявили. «выговоры по профсоюзной линии».

Но процесс, как стал позже говорить «деревенский идиот, попавший случайно в императоры великой державы» [79] , уже пошёл. Вячеслав Майер познакомился с видными оппозиционерами тех лет П. Г. Григоренко, А. Е. Костериным, С. П. Писаревым, Г. А. Колманьянцем, Г. А. Ахриевым и другими. Они стали давать читать ему «неположенное»: Автор-ханова, Бердяева, Ильина, Франка, «белый и красный ТАСС» и т. п. Тогда же он прочёл знаменитую книгу Джона Кеннеди «Очерки о мужестве» и, по его собственному признанию, перестал бояться КГБ, а главное, опасаться спорить с его сотрудниками.

«Там ведь тоже были не дураки, и они понимали, что я никакой не враг народа или вредитель», — вспоминает Майер.

Но как бы то ни было слежку за ним и его товарищами вели 22 года, а все материалы расследования остаются засекреченными по сей день.

А ещё Майер активно участвовал в СМОГистском движении [80] , за что более месяца провёл на скамье подсудимых, но осуждён не был. В 70-е годы стал одним из известных сибирских социологов и продолжал активно добиваться восстановления республики на Волге. С группой единомышленников направил в Президиум Верховного Совета СССР и ЦК КПСС обстоятельное письмо, а затем умудрился встретиться с германским политическим деятелем графом Отто Ламбсдорфом, когда тот прибыл в Москву с официальным визитом, и поговорить на волнующую его тему. Случилось это в момент краткого, но достаточно жёсткого правления Юрия Андропова.

Для начала Майера выдворили из столицы, а затем возбудили уголовное дело, обвинив в антисоветской пропаганде. Суд 1983 года он практически выиграл, получив только «химию» — его отправили на поселение, на исправительно-трудовые работы. В 1985 году за правозащитную деятельность снова осудили, поместив в «смертный коридор» Новосибирского следственного изолятора № 1, а затем в Курганскую зону, в которой он провёл полтора года. Итогом этих его мытарств стала многократно переизданная книга «Чешежо-пица. Очерки тюремных нравов» [81] , которую он выпустил под псевдонимом Некрас Рыжий.

Но вот на Запад Вячеслава Майера почему-то не выслали. Почему? А потому, что за него там никто не ходатайствовал, даже «Немецкая волна» ничуть не озаботилась его судьбой, не говоря уж о «Свободе», «Голосе Америки» или Би-би-си.

Отмотав срок и отчаявшись дождаться торжества справедливости, он уехал в ФРГ, благо ворота в страну для российских немцев были тогда открытыми.

Прошли годы, но Майер не изменился. Он всё такой же упорный, честный, принципиальный, хотя жизнь ему, конечно, испоганили. Причём крепко.

Сколько российских немцев прошло этот если не ад, то уж наверняка «предбанник ада»? Десять тысяч? Сто? Не знаю.

А можно ли всех их на этом основании считать диссидентами? Конечно, нет. И вообще диссидентство в чистом, если можно так выразиться, виде не свойственно российским немцам. Чем объяснить этот феномен? Может, особой ментальностью, то есть законопослушностью? А может, нежеланием конфликтовать с властями из опасения снова оказаться за лагерной колючкой? Ведь что ни говорите, но две мощные зачистки, проведённые в ХХ веке, с полной конфискацией имущества, тотальным поражением в правах, арестами, издевательствами, расстрелами, оставили глубокий след в генетической памяти народа. Но с другой стороны — много ли вы знаете российских немцев героев революции? Я лично таковых, исключая пары «чудаков», не припоминаю. А вот среди тех, кто защищал тогда Российское государство, пытаясь сохранить старые порядки и устои, они были. И это тоже характерная черта народа — стремиться решить проблему без крика и мордобоя, а если что и улучшать, то желательно без разрушений уже созданного.

Хотя, и здесь нужно быть честным, у российских немцев тоже встречаются «дети академика Сахарова», ярко и в подробностях любящие рассказать о страданиях, что перенесли, отстаивая народные интересы, и об ужасе, который они нагоняли на КГБ и ЦК КПСС. Знавал я нескольких. Например, даму, которую люди, наслушавшись её выступлений на читательских конференциях, иначе как «Солженицын российских немцев» и «наша мать Тереза» не называли.

Фамилию дамы оглашать не будем — женщина как-никак. Так вот, любила она рассказывать, как, зажав под мышкой бутыль с бензином, в семьдесят каком-то году вышла на Красную площадь. А выйдя, громко, чтобы было слышно если не за Кремлёвской стеной, то у Мавзолея, объявила: «Если в ближайшие три часа мне и членам моей семьи не будет оформлена виза на выезд в ФРГ, обливаю себя бензином и поджигаю!». Естественно, её тут же окружили люди в штатском, естественно, стали угрожать, умолять, сулить всякие блага и снова угрожать. Но она была непреклонна.

А перед ГУМом и на Москворецком мосту, где в мае 1987 года на «Сессне» приземлится Матиас Руст, уже заво-шкотились западные журналисты. Об этом она скорее догадалась, чем увидела. А догадавшись, поняла, что не одинока, и это её приободрило. Ну а кроме того, на миру, как известно, даже смерть красна. Но, к счастью, она не умерла. Сквозь стену крутых плеч с торчащими надолбами голов с одинаковым выражением глаз и прямоугольными подбородками к ней протиснулся мужчинка в чёрном костюме, массово выпускаемых тогда «Большевичкой», несвежей белой рубашке и галстуке на резиночке. Молча извлёк из портфеля бумагу, заверенную печатью, и со словами: «Ознакомьтесь и распишитесь», протянул ей.

Я, конечно, не вижу, но чувствую, как вы, прочтя это, напряглись и взволновались. Успокойтесь. Обмануть нашу героиню, чтоб упечь в психушку № 1 имени Кащенко, а затем ликвидировать, кагэбэшникам не удалось. Не на ту нарвались.

Три секунды — и содержимое бутылки уже стекало по платью на её широкой спине. Ещё секунда — и из сумочки извлечена плотная грелка, наполненная чем-то жидким, а в левой руке возник короб каминных спичек. Короче, Акопян [82] отдыхает. Ребята в штатском — тоже.

— Пусть сюда доставят моего мужа и дочерей, а заодно трёх ответственных сотрудников посольства ФРГ, — сказала дама. — Без них нам говорить не о чем.

— Так они ж в Молдавии. Вы ж там живёте, — пробурчал один из штатских, заглядывая в шпаргалку, только что доставленную ему с площади Дзержинского, ныне Лубянской.

— Муж, дочери и мама моего мужа, — тихо, но очень внятно ответила героиня, — ожидают вас у входа в здание Центрального телеграфа.

— Но при чём здесь мама вашего мужа?! — возвысил голос, по всей видимости, старшой «квадратных ребят».

— А при том, что хотя она и не немка, но полетит с нами, — доставая для убедительности из короба две спички, сказала будущая мать Тереза.

— Разберёмся, — ответил старшой, отступив на всякий случай на пару шагов.

Ну а потом события развивались чётко по плану нашей героини. Привезли родственников, подъехали западные немцы, по виду тоже бойцы незримого фронта, только вражеского. Потом все вместе отправились в посольство ФРГ, а уж оттуда, с мгновенно выправленными бумагами — в Шереметьево, и «Люфтганзой» во Франкфурт-на-Майне. Причём произошло это в год, когда немцев из СССР выпускали «по штуке в день».