Чтение онлайн

Нет, размышлял я, скорее всего, это мои ничем не подкреплённые фантазии. Не мог Карлхубер встретиться с Рубцовым. С ласкаемыми властями Евтушенко, Вознесенским, Беллой Ахмадулиной — сколько угодно, а вот с Рубцовым — никогда! Да и где? Не в Вологде же, в которой поэт прожил последние, отпущенные ему судьбой годы. Да и не верю я, чтобы западного немца Карлхубера пустили в Вологду. Зачем? Что ему было там делать? Любоваться домами, которые он в ней построил? Искать могилы друзей на кладбище, которого не существует? Вспоминать? Хотя, стоп! Вот в книжке пометки рядом со стихотворением «Последний путь», сделанные, как сказала фрау Карлхубер, её мужем.

Это были переводы некоторых русских слов на немецкий. А стихотворение звучит так:

Чем привлекло оно бывшего военнопленного? Какие ассоциации вызывала «тихая лирика» Рубцова, названного ещё при жизни «певцом земли, осени, дождя, сумерек и грусти» [109] ?

Обо всём этом, а не только о своей нынешней и будущей жизни на родине предков думал я позже, гуляя в одиночестве по чудным, словно кадры из рисованных мультфильмов окрестностям Акслаха. Они были совершенно иными, нежели те леса и поляны, где родился, творил, бражничал, влюблялся и встретил смерть Николай Рубцов и где «мотал срок» муж моей новой знакомой? И вообще, что может быть общего между «справным баварским хозяином» и русским поэтом, написавшим:

Конечно, эти мысли и вопросы для меня, свеженького переселенца, были в ту пору далеко не главными. Скорее — третьестепенными. Но всё же время от времени они возникали в сознании, а вместе с ними появлялось сухощавое, с правильными чертами лицо Карла Карлхубера, виденное мною только на фотографиях.

Удивительная вещь — память. Например, лицо бесконечно любимого и родного человека — своей бабушки Татьяны, которая вырастила, воспитала и даже спасла меня от смерти, — я не помню. А вот баварца Карлхубера вместе с Николаем Рубцовым, которого видел к тому времени всего пару раз, да и то на фотографиях, представляю ясно. Причём непременно в сибирской тайге или в небольшом городке-посёлке на русском Севере. Может быть, потому, что довелось служить там в армии, на строительстве железнодорожной трассы Ивдель-Обь, которую вместе с воинскими подразделениями прокладывали также и зэки. Перегон — они, перегон — мы. И так до самого Ледовитого океана, не разговаривая, не встречаясь, но изредка видя друг друга. Издали.

Рубцова я представлял в чёрной фуфайке, накинутой на «потёртый, тусклый пиджачок» [110] , а Карлхубера в мышиного цвета шинели, местами прихваченной огнём кострищ, у которых грелись заключённые. Это по ассоциации с увиденным на Севере в период, когда служил в железнодорожных войсках.

После занятий на языковых курсах я иногда отправлялся побродить по окрестностям — заглядывал на хутора, заходил в ближайший от Акслаха городок Готтесцель, где наблюдал неспешную, размеренно-разумную жизнь баварцев. Много позже мой друг доктор социологии Нузгар Бетанели, впервые приехав в Баварию из Москвы, скажет: «Как было, наверное, тяжко покидать местным парням этот рай ради того, чтобы оказаться на Восточном фронте». Я ему тогда возразил: любой фронт ужасен, что Восточный, что Западный, впрочем, как и любая война. «Конечно, ты прав, — сказал Нузгар, — но я сейчас не о войне, и тем более не о Гитлере, Черчилле или Сталине. Я о том, что обладай правом выбора, где прожить следующую жизнь, если таковая, конечно, существует, непременно остановился бы на Баварии. До того здесь легко мне дышится».

23 февраля 2001 года Нузгар умер. В Москве. Узнав об этом, я неожиданно вспомнил Карла Карлхубера, скончавшегося в 1987 году в Акслахе. И ещё подумал: интересно, где бы он захотел прожить ещё одну жизнь, появись у него такая возможность? Наверняка тоже в Баварии. Хотя, чтобы ощутить прелесть этого края, нужно попутешествовать, поскитаться, поездить по миру. А он поездил, точнее — пошагал. Сначала в солдатских колоннах, позже — в арестантских. А вот Рубцов наверняка ни за что не променял бы свою «тихую родину». Даже на Баварию, окажись он здесь.

Откуда у меня такая уверенность? А вы вслушайтесь в строки: Школа моя деревянная!..

Поле, холмы, облака.

Мёдом, зерном и сметаною Пахнет в тени ивняка.

С каждой избою и тучею, С громом, готовым упасть, Чувствую самую жгучую, Самую смертную связь.

Хотя, с другой стороны, мир Николая Рубцова — не только деревенские просёлки, Русский Север, родная ему Вологодчина. Его мир — вся планета людей.

Поэтический сборник Рубцова с подстрочником некоторых стихотворений Карла Карлхубера я показал двум симпатичным гэдээровским немкам — Карин Пёч и Кристе Вайс, преподававшим нам немецкий на языковых курсах. Они же помогли скопировать переводы, а заодно книгу Николая Рубцова, составили сопроводительное письмо за моей подписью, в котором рассказывалось об удивительном сувенире, привезённом из России бывшим военнопленным. Посоветовавшись, всё это мы отправили в Мюнхен, в главную редакцию крупнейшего в Европе издательского концерна Bertelsmann, надеясь, естественно, на чудо. Но чудо не случилось. Переводы стихотворений Рубцова, сделанные Карлхубером, никого там не взволновали. А может быть, они действительно были слабыми? Не знаю. Спустя много лет живущий в Вольфратсхаузене известный немецкий писатель, блестящий знаток русской литературы Фридрих Хитцер, переведший на немецкий повести и романы многих российских писателей, сказал мне: «К сожалению, интерес к русской литературе, особенно после крушения СССР, на Западе и конкретно в Германии резко упал. Что же касается стихов, то у нас теперь даже Пушкина не издают». Помолчал и добавил: «Впрочем, Шиллера — тоже».

Услышав это, я, вместо того чтобы сокрушённо вздохнуть, улыбнулся.

— Прости, но чему ты улыбаешься? — спросил Хитцер.

И тогда я рассказал историю, приключившуюся в Акслахе.

Хитцер слушал меня, не перебивая, только в самом конце поинтересовался:

— Где же сейчас книга Рубцова и подстрочник, сделанный герром Карлхубером?

— Я возвратил их вдове. Тогда, в 92-м, я не подумал, что эта книга может стать экспонатом музея Николая Рубцова в Тотьме [111] или неким импульсом для открытия музея германо-российской истории.

— Хорошая мысль, — кивнул головой Хитцер, — тем более что светлых лет во взаимоотношениях немцев и русских было неизмеримо больше, нежели чёрных.

— Может быть, просто чёрные быстрее забываются? — предположил я.

— Может быть, — согласился Хитцер. — Но то, что мы потеряли такой экспонат, жаль.

— Верю, что он отыщется, — успокоил я его.

Летом 2001 года мы с женой отправились из Мюнхена, где теперь живём, в Акслах. Специально, чтобы побывать в местах, куда зимой 1991 года нас забросила не очень ласковая переселенческая судьба.

Местечко практически не изменилось, разве что отель «У почты», в котором мы квартировали, стал другим. Его перестроили, покрасили, облагородили. Но останавливаться в нём нам не захотелось — тяготили воспоминания.

Оставив машину у здания пожарной команды, в помещении которого переселенцы учили-вспоминали язык предков, мы пешком отправились к дому, где жила Флорентина Карлхубер.

— А её уже нет, — ответил нам крепкий, розовощёкий баварец, расставлявший гномов и пастушек у миниатюрного пруда в палисаднике. — Она умерла. Кажется, в 1995 году. Этот дом я купил в 1997-м у её дочери, которая живёт с семьёй в Америке.

Произнеся это, он замер в пытливом ожидании пояснений: зачем нам понадобилась фрау Карлхубер, кто мы такие, и вообще, что нас привело в этот медвежий угол Баварского леса?

— Скажите, родственников у фрау Карлхубер в Акслахе не осталось? — спросила жена.

— Насколько мне известно — нет, — сдвинув на затылок шляпу, украшенную неким подобием кисточки для бритья, а на самом деле пучком усов серны, сказал баварец. — Впрочем, спросите кого-нибудь из старожилов. Например, Эльзу, она работает на почте.