Чтение онлайн

Признаться, когда Гэрт испуганно воскликнул: «А где он вообще находится, этот чертов Казахстан?!» — он словно бы озвучил мою мысль.

Я тоже подлила масла в огонь, стала выяснять у сестры, сообщила ли она Кейру про ребенка. У Марианны нет возможности смерить зарвавшегося собеседника испепеляющим взглядом, но зато она хорошо умеет отбрить своим острым язычком.

Похоже, на отношениях с Кейром она поставила крест, так как считала, что одной будет даже проще. Я не совсем поняла, о чем речь, но решила, что имеется в виду аборт. Я заверила Марианну, что мы с Гэртом позаботимся о ней, сделаем все возможное, чтобы она поскорее оправилась. Потом вызвалась еще раз договориться с клиникой. Марианна в ответ не сказала ничего определенного, только заявила, что сейчас не в состоянии ни о чем думать, и отбыла в свою комнату, из которой три дня практически не выходила.

Определить, какое у Марианны настроение, можно по музыке, которую она слушает. За долгие годы я отлично научилась это делать. То, что у других можно узнать по выражению лица (а Марианна в этом смысле совершенно недоступна), я узнаю по музыкальному репертуару. Сравнительно недавно сестра моя часто ставила Пуччини, я так радовалась, сплошное удовольствие. Потом настал черед бетховенской двадцать девятой сонаты для фортепьяно. На мой взгляд, это ассорти из фрагментов начатых Бетховеном фортепианных сонат, которые он непременно написал бы, если бы не увлекся струнными квартетами, охладев к фортепьяно. Музыка не самая легкая. Дальше — настоящее помешательство на финском концерте с голосами северных пернатых. Всегда в спальне сестры как фон звучала музыка. И подозреваю, все вышеперечисленное каким-то образом было связано с Кейром. Но после второй поездки на Скай в комнате ее стояла гробовая тишина, даже птичьи вопли Марианна больше не слушала. И это очень меня тревожило.

Подобная тишина, и надолго, накрыла нас после гибели Харви. Но мне как-то не верилось, что расставание с Кейром могло настолько выбить сестру из колеи. Впрочем, понять, что творится на душе у моей сестрички, всегда было сложно, и не только из-за ее слепоты. Дни шли, в клинику ни я, ни она так и не позвонили. Что же это такое? Я терялась в догадках. И все чаще приходила к выводу, что и сейчас у Марианны совершенно похоронное настроение: в прошлом смерть мужа и ребенка, в настоящем потеря (тоже смерть в каком-то смысле) дорогого ей человека, которого она, оказывается, полюбила, в ближайшем будущем — гибель второго ребенка.

Марианна валялась на постели в этой мертвенной тишине и почти ничего не ела и не пила. Гэрт отчаянно старался ее развеселить, но в конце концов был изгнан. Так прошла почти неделя. И вот как-то утром она вышла, уже после душа и одетая, и принялась деловито заваривать чай. Наполнив свою чашку, твердо произнесла:

— Все. Я решила.

Я так и обмерла, но попыталась изобразить спокойствие:

— Да? И что же ты решила?

— И не надейся, Лу. Мой выбор скорее тебя огорчит, а не утешит. Мне тоже сейчас тяжко. Но это наилучший выход. Возможно, самый простой. И разумеется, гораздо более гуманный.

— Солнышко, ты можешь на меня рассчитывать. Во всем. И на Гэрта тоже. Ты же знаешь, как он за тебя волнуется. И как тобой восхищается.

— Да, знаю. Только никак не пойму, чем я заслужила такое отношение. Думаю, тут дело не в моих заслугах, просто у вас с ним щедрые души. Но, видит Бог, мне действительно потребуется ваша поддержка.

Она перевела дух и уже быстро-быстро все выложила:

— Я решила. Не буду ничего делать, а ребенка отдам, пусть его потом усыновят. Но не надейся, что, когда он родится, я передумаю. Я нисколько к нему не привязана, только к его отцу. Я знаю, что разумнее было избавиться от этого существа, не лишать себя возможности опять начать с чистого листа, но я не могу… не могу я погубить ребенка этого человека. Это же станет и убийством отца. Ведь ребенок — часть его. Да, я не в силах пойти на такое. В моей жизни и так слишком много смертей. И в жизни Кейра тоже, — тихо добавила она. — Пусть все решит сама Природа. Если я сумею выносить его, он принесет счастье какой-нибудь супружеской паре. Это придаст хоть какой-то смысл моей никчемной, а в последнее время просто отвратительной жизни. Но, чтобы все это одолеть, мне нужна твоя поддержка, Лу.

— Ладно, хитрить не стану: я все же надеюсь, что ты передумаешь, что не отдашь ребенка чужим людям. Но твердо обещаю, что никогда не буду на тебя давить. Только ты ведь знаешь, что самое заветное мое желание — оставить малыша у нас.

— Знаю, конечно…

Марианна натрясла в миску горстку мюсли и принялась чистить банан. Полагая, что разговор окончен, я повернулась и хотела уйти из кухни. И вдруг сестра моя снова заговорила сдавленным голосом:

— Я так тебя люблю, ты же знаешь. Но я жуткая вредина, никогда не скажу ласкового слова, что люблю, очень. Но если я ничего такого не говорю, это не значит, что я ничего такого не чувствую.

— Милая моя, я знаю! И прекрасно это понимаю, честно! Как бы то ни было, — выпалила я, — ты всегда больше лаешь, чем кусаешься.

Смотрю, у бедняжки задрожали губы, и поспешила ее обнять. Надо же было предоставить подходящий повод, пусть наконец-то выплачется. Стоя посреди кухни, мы тискали друг друга за плечи и рыдали в голос. Трудно сказать, как долго это продолжалось. Когда Гэрт вошел в кухню, он остолбенел и растерянно пробормотал:

— Вы чего, кто-то умер, да?

Мы с Кейром никогда не обсуждали наши чувства. По обоюдному согласию, молчаливому. Возможно, просто боялись об этом говорить. Потому что не знали, как выразить словами то, что мы испытывали. Эту безрассудную страсть и одновременно нежность, желание защитить, ощущение, что мы, едва знакомые люди, знаем друг друга давным-давно.

Разговаривали мы много. Все говорили и говорили, но о насникогда. Только на той прогулке у моря, когда я спросила, где находится Казахстан. Мы не говорили о любви, мы ей предавались. В эти моменты она не знала границ, она переполняла и сердца и тела. Нет, не так. Нас переполняла магнетическая тяга друг к другу, когда врозь невозможно существовать, это необъяснимое ощущение глубинного, мистического родства. Вполне естественно, что такой накал чувств толкал нас в объятия друг друга. Причем даже в самых неподходящих местах.

Однажды в лесу нас настиг дождь со снегом. И Кейр привел меня к знакомой веревочной лестнице. Сразу нахлынули воспоминания о том кошмарном дне, немыслимо было снова лезть по ней, но Кейр шепнул прямо в ухо:

— Ты справишься, не волнуйся.

Он держал концы каната, а я действительно, можно сказать, привычнозабралась наверх.

В домике мы какое-то время просто стояли, молча слушая дробный стук ледяной крупы о деревянную крышу. Кейр вдруг расхохотался, почему, не знаю. Смеялся он редко, но смех у него очень заразительный. Я тоже рассмеялась, а он меня поцеловал. Я подумала, что это мимолетная, почти машинальная ласка. Но он обхватил мое лицо ладонями и снова поцеловал, жадно и с такой властной настойчивостью, как никогда прежде. Я растерялась, однако мое тело тут же отозвалось на этот натиск. И моментально его руки пробрались под куртку, потом под джемпер, приподняли футболку и нашли замочек на молнии джинсов.

Мы даже не стали раздеваться. Я услышала, как он вытаскивает из сундучка что-то мягкое, как швыряет на самодельный топчан и оно с легким шелестом шлепается на доски. Кейр подтолкнул меня к этому ложу, продолжая одной рукой обнимать, а другой, вероятно, расстегивал свою куртку и все прочее. Когда он уложил меня, обвивая рукой, будто маленькую девочку, я почувствовала блаженство абсолютного доверия и спокойствия, но одновременно — надвигающуюся угрозу неминуемой гибели, что от меня сейчас ничего не останется. Я провела рукой по топчану, на нем лежало отсыревшее одеяло из гагачьего пуха. Потом почувствовала, как Кейр всем своим тяжелым телом в меня вжимается. У меня тут же перехватило дыхание, и не только потому, что он с таким ненасытным вожделением мной овладевал, но и потому, что и сама я желала его нестерпимо. Но к острой телесной потребности примешивалось и иное желание, гаденькое и подлое. Я мечтала, чтобы обезумевший от страсти Кейр вытолкнул из меня ребенка, своего собственного ребенка, потому я цеплялась за него, потому и стискивала руками его голову, что-то выкрикивала, не знаю, какие это были слова.

Через несколько минут все завершилось. Кейр потом извинялся за то, что набросился как какой-то мальчишка. Я его успокоила, сказала, что зря он на себя злится. Что еще никогда в жизни я не ощущала себя такой желанной и не испытывала настолько сильного желания, а это, добавила я, очень неплохой результат для сорокапятилетней женщины. Но Кейр продолжал каяться, он был очень удручен случившимся. Долго-долго молчал, и вот что наконец я услышала:

— Я должен был подумать о тебе, Марианна. О том, чего хочешь ты. Ты должна говорить мне, руководить мной. Я хочу, чтобы и тебе было хорошо.

— Мне было хорошо. Так все быстро и так чудесно.

Он тихонько засмеялся:

— Гм, наверное, дрожала земля.

— Земля вряд ли. Но дерево точно дрожало.

Марианна вдруг стала очень энергично заниматься спортом. Я была уверена, что эти подвиги совершаются ради того, чтобы не набрать лишний вес и подготовиться к поздним срокам беременности и к родам. Но, когда однажды об этом зашла речь, сестра моя заявила: изнуряя себя долгими прогулками, походами в бассейн и спортивный зал, она втайне надеется, что ребенок не сможет удержаться в ее теле. В начале мая, на тринадцатой неделе, Марианна мрачно констатировала:

— Похоже, этот наглец будет таким же сильным и здоровым, как его папочка.

В общем, мы отправились к доктору Грейг, поговорить насчет процедуры усыновления, что для этого требуется. Марианна сама попросила меня с ней пойти, после Ская она изменилась, ей теперь нравится, когда ее опекают. Я сопровождаю ее на консультации, участвую в переговорах с акушеркой, когда та к нам приходит. Акушерка сделала мне выговор за то, что я точно не смогу оказать помощь роженице, если вдруг понадобится, но почерпнуть необходимые знания было негде, поскольку посещать курсы предродовой подготовки Марианна отказалась. Заявила, что ей будет тяжело видеть будущих счастливых родителей, которые вдвое младше ее. Доктор Грейг заверила ее, что там обязательно будут и мамочки ее возраста, и тоже незамужние. На что Марианна суровым голосом ответила:

— Но уж точно я одна такая мамаша, которая хочет сразу сплавить ребенка чужим людям.

Иногда мы ходили с ней в Ботанический, то я, то Гэрт, но не думаю, что наше общество ее радовало. Видимо, ей просто было необходимо хоть как-то отвлечься от своих мыслей, наверняка мрачных. Доктор Грейг сказала, что накануне родов (чаще, конечно, после) некоторые женщины уже не хотят расставаться с ребенком, и теперешние хлопоты Марианны, возможно, окажутся ненужными. Еще доктор предупредила насчет депрессии, такое случается. Беременность — нелегкое испытание, но любые тяготы можно вынести ради самого главного — появления на свет здоровенького малыша. Эту прочувствованную речь Марианна выслушала молча, с неподвижным лицом, на котором никогда и никому не удавалось ничего прочесть. Пришлось мне горячо поблагодарить докторшу за участие и заботу.

Не знаю, как насчет депрессии у самой Марианны, но у меня лично глаза были на мокром месте. Мы под ручку побрели домой, почти не разговаривали. Вероятно, она почувствовала, что я совсем раскисла. И как только мы пришли, сразу направилась к домашнему бару, хотя до вечера было еще далеко.

— Да черт с ним с младенцем — хочу джина с тоником. Будешь?

Я достала лед, Марианна налила в стаканы по огромной порции джина, и мы, скинув туфли, распластались в креслах. Она стала расспрашивать (впервые в жизни!), как продвигается моя книга, то есть сестре моей сейчас очень паршиво. Я лепетала что-то маловразумительное, и Марианна сменила тему. Мне не хватило смелости признаться, что я уже несколько недель не могу выдавить из себя ни слова. Часами пялюсь в экран компьютера, а мысли заняты чем угодно, только не сюжетом книги.

В основном Казахстаном.

Обсудили предстоящее УЗИ. И ей и мне было известно, что врач сможет определить пол ребенка и сообщить, если захотим. Знать, кто там у нее, сын или дочь, Марианна категорически не желала. Твердила, что это ни к чему, иначе уже будешь относиться к младенцу как к личности, а не как к некоему неведомому существу. Я-то сама уже относилась к нему как к личности. То представляла, что это мальчик, то девочку. Даже придумала для них имена. Но писательнице простительно подобное чудачество, правда?

УЗИ назначают на сроке в пятнадцать недель. Была середина мая, залитый солнцем Эдинбург благоухал цветами. На территории больницы Марианна вдруг остановилась, я решила, что она раздумала делать УЗИ, но она сказала, что ей хочется понюхать, как пахнет цветущий боярышник. Я взглянула на куст, будто покрывшийся пеной, весь в ажурных кремовых соцветиях, и подумала, как хорошо, что сестра еще способна радоваться таким милым незатейливым мелочам. У меня тоже поднялось настроение, но при виде аппарата и прочего медоборудования опять упало.

Я старалась не смотреть на экран. Марианне, разумеется, не надо было и стараться. Наверное, в ее карте было отмечено, что ребенка сразу отдадут на усыновление, поэтому врач не комментировала увиденное, не предложила послушать, как бьется сердечко, просто сообщила, что все в пределах нормы. А потом настал момент, которого я так боялась. Врач спросила: «Хотите знать, кто у вас?» Я вся напряглась. Марианна молчала. Оторвавшись от экрана, я начала мямлить что-то вроде «понимаете, тут такая история…», но Марианна меня перебила:

— Не надо, Лу. Ни к чему это. — Мы с врачом выжидающе на нее смотрели. — Да. Хочу знать.

— Мальчик. Видимо, будет крупным.

— А-а, — отозвалась Марианна. — Ничего удивительного. Спасибо.

Совершенно потрясенная, я ждала, когда Марианна оденется. Выйдя из кабинки, она тронула меня за локоть:

— Прости, Лу. Мне почему-то захотелось узнать. Я с самого начала чувствовала, что это мальчик, интересно было, угадала или нет. Так глупо.

Я не нашлась, что ответить. Стиснув мой локоть, Марианна продолжила:

— Даже хорошо, что узнали, правда? Ну, представь, что мальчика будут воспитывать две старые мымры. Это было бы, наверное, неправильно.

— Наверное…

Пожалуй, впервые в жизни я поблагодарила Господа за то, что Марианна слепа, что она не видит сейчас моего лица.

Цветущий боярышник. Егозапах. Жизнь любит подкараулить в минуту слабости, чтобы добавить хорошего пинка.

Проклятое обоняние всегда добавляло остроты в мои мучения. Помню, когда я наконец позволила Луизе разобрать вещи в шкафу Харви, то поставила условие: я буду при этом присутствовать. Не спрашивайте почему. Если тебе не было позволено даже похоронить мужа, то невольно изобретаешь некие ритуалы, они дань уважения умершему, отчасти в большей степени это попытка приглушить боль утраты. Луиза совершенно резонно твердила, что от меня все равно никакого толку, но мне важно было говорить ей по ходу дела, что куда надо деть. (Часть вещей мы вынесли на улицу под покровом абердинской ночи, те, что поновее, отдали в благотворительные магазины.)

Вероятно, я тогда настолько отупела от горя, что не сообразила: перебирая вещи Харви, Луиза как бы вернет его к нам сюда в спальню, он словно бы восстанет из мертвых. Я храбрилась сколько могла. (Еще один ритуал: своей болью я избавляю Харви от боли, которую он испытал, умирая, так мне казалось.) Но в конце концов сбежала, совершенно вымотанная.

Идя этим майским утром к зданию больницы, я замерла как вкопанная, почуяв запах цветущего боярышника. В этот момент Кейр был рядом со мной. И во мне.

Нет, я не упала в обморок, но была на грани.