Чтение онлайн

Обычно я стараюсь не унывать, и ведь действительно все складывалось не так уж плохо. Кейр вернулся живым и невредимым; Марианна была здорова, и ребенок, как нам сообщили, тоже; скоро я должна была стать тетей; меня полюбили в Голливуде (вернее, моих кровожадных персонажей); у меня появилась надежная опора в лице Гэрта, и дома, и на работе: я всегда могла выплакаться на его худеньком плече, когда становилось совсем невмоготу.

Жизнь и так тебя забаловала, наверное, скажете вы. У меня в тот момент было все, о чем я могла мечтать. Но я хотела большего. Для Марианны. Я прекрасно понимала ее метания и сомнения. И принимала все аргументы в пользу расставания, весьма убедительные и разумные. Однако было в цепочке этих замечательных доводов одно «слабое звено». Вернее, два. Она любит Кейра. И Кейр — я была в этом убеждена — любит ее.

Душа моя изболелась за обоих, но как помочь им, я не знала. Чтобы отвлечься от невеселых дум, усердно листала каталоги загородной недвижимости и накупила немыслимое количество книжек. По истории восемнадцатого века, про знаменитых персон той эпохи; справочники для садоводов; пособия для молодых мам-, детские книжки. Гэрт надомной посмеивался, говорил, что Джеймс еще очень нескоро сможет сам прочесть «Остров Сокровищ» Стивенсона, советовал поискать книжку-раскладушку со всем набором морских пиратов и их плавсредств. Я пропускала его шпильки мимо ушей, заявляла, что хочу завести нормальную библиотеку с полками до самого потолка, что мне надоело натыкаться на шаткие стопки книг, сложенных на полу у меня в кабинете.

О том, что библиотека лишь малая часть моих грандиозных планов, я ни ему, ни Марианне не говорила. Я мечтала об огороде и чтобы он действительно был огорожен стенами, я мечтала о фруктовом саде. А если при нашем новом доме не окажется сада, я обязательно его заведу.

Свой сад. Для Джеймса. Для Марианны. Для меня.

Для нашей маленькой семьи.

С Гэртом я предстоящий переезд не обсуждала, но он, наверное, и так знал, что перемена жилья неотвратима. Нам и втроем тесновато в теперешней квартирке, а поселить там еще и новорожденного ребенка со всей «параферналией», то есть с коляской, кроваткой и прочим… нонсенс. Сам Гэрт никуда не переезжал, по-прежнему жил в крошечной студии, в печально известном районе, прославившемся благодаря детективам Рэнкина. Я бы ни за что не решилась ходить там по темноте. Пусть Гэрт сколько угодно твердит, что бояться нечего. Там повсюду висят рекламные плакаты со словами: «Вы попали в мир Иэна Рэнкина», а изобретательные наркоманы теперь за деньги дают автографы туристам и позируют перед фотоаппаратами.

Мы с Гэртом никогда не говорили о наших отношениях (я однажды попыталась завести разговор, Гэрт лишь рассмеялся и выдал такую фразочку: «Все путем, пока путь свободный»). Нам было хорошо в постели, мы никогда не ссорились, поэтому я не терзала себя сакраментальным «а что же дальше?». Пока не терзала. Но теперь, когда Марианна решила оставить ребенка, я должна была подумать о будущем. Марианна правильно сказала: теперь все изменилось.

Гэрт тоже, видимо, это понимал. Он пригласил меня на ланч и предупредил, что заплатит сам. Это означало, что он собрался вести меня в кофейню «Старбакс». Поскольку я настроилась на обстоятельную задушевную беседу, то надеялась, что мы пойдем в более спокойное место. Признаться, даже растерялась, потом подумала, что вряд ли он выбрал «Старбакс», чтобы проще было на меня воздействовать. Была уверена, что разговор пойдет о деньгах, моих, его, или насчет голливудских гонораров. Мы заказали еду и в ожидании потягивали джин. И вдруг Гэрт заявил:

— Я решил завязать с диссертацией.

— Как же так? Почему?

— Осточертело. И потом, какой смысл? Преподавателем я быть не хочу, а на что еще нужна степень? На меня насела моя руководительница, где, говорит, план работы, а мне нечего было ей показать, если честно. Сказал, что в последнее время был занят по горло. Непредвиденные всякие форс-мажоры. Дети… Похитители… Киношники. В общем, суровая действительность заела, тут не до научных изысканий.

— Боюсь, что действительность будет по-прежнему сурова, точнее, более сурова.

— И не говори, никакого просвета. Руководительница велела хорошенько подумать о будущем, а я сказал, что уже подумал. И еще сказал, что думы о будущем здорово мешают настоящему, реальной жизни.

— Ох, как это верно! Ну и что же ты собираешься делать?

— С удовольствием бы поработал с твоим сайтом и твоим помощником, если ты, конечно, согласна. Еще можно на неполный день наняться в эту кофейню. Баристой.

— Барристером? Но ты же не юрист.

— Не барристер, а ба-ри-ста. Нужно научиться варить кофе, пятьдесят семь рецептов, а потом с чарующей улыбкой подавать его клиентам. Этих денег хватит на оплату квартиры, гм… почти хватит. Зато голова свободна, можно поразмышлять в свое удовольствие о чем угодно.

Официант принес первое блюдо, и Гэрт с аппетитом принялся за еду. Я с вожделением посмотрела на корзинку с булочками, но проявила выдержку: отодвинула ее подальше, к Гэрту. После чего высказалась:

— Не знаю, сколько ты платишь за свою кошмарную конуру, но в любом случае это грабеж среди бела дня.

— Не преувеличивай. Вот мои дорогие соседи действительно промышляют грабежом среди бела дня.

— Я серьезно, Гэрт, там невозможно жить. Всякий раз, когда мы продаемся, я боюсь, что больше тебя не увижу. Мне страшно открывать газету «Скотсмен»… вдруг там написано о твоей преждевременной кончине вследствие насильственных действий?

— Бесконечно тронут, но ты зря так дергаешься. У меня и украсть нечего, это очевидно любому грабителю.

— Но ведь нас тогда ограбили!

— Это исключительно твоя заслуга. Кто же разгуливает в дорогих украшениях по темным безлюдным улицам?

— Лучше не напоминай! Мне до сих пор снятся кошмары с этим типом! Поэтому и хочется уехать отсюда, и поэтому тоже.

— А еще из-за будущего племянника?

— Да. Понятно, что нам с Марианной понадобится более просторное жилище. И еще мы хотим сад. Большой. Чтобы там можно было устроить грядки для овощей. Было бы очень неплохо, как ты думаешь?

— И что же, покинешь Старый Рики?

— Да. Это же глупо — вбухать миллион в эдинбургский дом на шесть спален и крохотный садик, а потом трястись ночью от страха в ожидании налетчиков. Всегда считала, что жить не смогу без городского шума, без деловых встреч, без светских сплетен, наконец. Но сейчас, представь, вдруг захотелось стать затворницей.

Гэрт с глубокомысленным видом кивнул и потянулся за очередной булочкой.

— А знаешь, для твоих писательских амбиций переезд может оказаться на пользу, если ты настроишься на серьезную книгу. В городе много отвлекающих факторов.

— Полно. И тут я чересчур доступна. Фанаты знают, где меня можно найти. Среди них есть очаровательные люди, но попадаются и не совсем адекватные. Да что мы все обо мне? О ребенке надо думать.

— И куда вы нацелились двинуть?

— Понятия не имею. Пока Кейр не воскрес из мертвых, я нацеливалась двинуть на западное побережье. К примеру, что-то в районе Вестер-Росс. Там довольно мягкий климат и дома гораздо дешевле, чем в Эдинбурге. Можно купить что-то действительно стоящее. Но теперь, когда на сцене снова появился Кейр… хотя на самом деле он с нее ушел… не думаю, что Марианна согласится туда отправиться. Оттуда ведь всего ничего до Ская. А нам ведь что важно: климат помягче и место спокойное. Чтобы не волноваться за ребенка.

— Как бы то ни было, твоим сайтом я смогу заниматься и здесь. Езжай куда хочешь, а я всегда к твоим услугам.

Я выразительно на него посмотрела:

— Целиком?

Он вскинул светлые, с рыжиной, брови и снова расхохотался:

— Пока не знаю, какой тут у них рабочий график, но будут же и выходные, можно на пару дней куда-нибудь смотаться. Если вас не занесет на Шетландские острова, то мы сможем и дальше… радовать друг друга.

— А тебя это устроит?

— Меня — да. Если, конечно, это устроит тебя.

— О да, конечно. Хотя, — добавила я, поближе к нему наклонившись, — по-моему, тебе тоже было бы лучше отсюда уехать. С нами. Обещаю хорошую зарплату, если ты будешь заниматься сайтом, письмами и помогать Марианне с ребенком. Няня ей ни к чему, просто нужно иногда ее подстраховать. Зрячему человеку. Мне кажется, в нашей ситуации няня опасна, Марианна потеряет уверенность в себе, в том, что она сможет стать хорошей матерью. А если мы с тобой будем, как говорится, на подхвате, это же совсем другое, это вроде как действуем всей семьей.

Гэрт перестал жевать и замер, ни слова не говоря. Я гоняла по тарелке кусочки салата, есть расхотелось.

— Ты только не думай, что речь идет о жестких рамках, от и до. У тебя будет собственная комната, будет масса свободного времени, которым ты, разумеется, будешь распоряжаться по своему усмотрению. Хотя… если у тебя появятся другие женщины, наши отношения станут исключительно деловыми. Ты сможешь в любой момент уехать, правда, хорошо бы знать о твоих планах примерно за месяц, нужно время, чтобы найти кого-то в помощь Марианне.

— Так ты хочешь, чтобы я у вас поселился?

— Да. Ты ведь знаешь, мне приходится иногда уезжать по рабочим делам, сама Марианна прекрасно обходится одна, но пойми, ребенок… Мне было бы спокойнее, если бы с ней кто-то был. И хорошо бы, этот человек умел водить машину.

Официант собрал пустые тарелки, когда он отошел подальше, я продолжила:

— Я понимаю, тебе надо как следует все обдумать. Скажешь, что тебе мое предложение не подходит, никаких обид. Или что я тебе не подхожу. Мне пятьдесят один год, и у меня неплохие мозги, хотя это и не очень заметно. Мне было очень хорошо с тобой, и, естественно, хотелось бы продлить это счастье. Но если бы я больше думала о будущем, о твоем будущем, то самое время было бы сказать: оставь меня, живи своей молодой жизнью, найди себе ровесницу.

Глотнув минеральной воды, Гэрт посмотрел мне в глаза:

— Знаешь, не уверен, что у меня впереди такое уж большое будущее. В том смысле, что в наше время бессмысленно что-то загадывать и расписывать все по годам. Давай взглянем на жизнь философски: я могу умереть через неделю. И ты тоже. От ножа грабителя. От сердечного приступа. От бомбы террориста. Вспомни Кейра, ведь парень едва не отдал концы! Поэтому предпочитаю наслаждаться настоящим. Живи мгновением, говорят буддисты. Так что если ты — и, разумеется, Марианна — не против, то я скажу начальству «Старбакса», чтобы поискали другого баристу.

Я так обрадовалась, что тут же намазала маслом булочку и мгновенно ее уничтожила, даже этого не заметив. Пока официант ставил тарелки для основного блюда, Гэрт попросил:

— Принесите, пожалуйста, бутылочку шампанского. Самого лучшего.

Он снова посмотрел мне в глаза:

— За мой счет. Я настаиваю.

Он откинулся на спинку стула и счастливо улыбнулся:

— Всегда об этом мечтал! Заказать шампанское вот так, экспромтом! Надо отметить знаменательный момент. Я считаю, пока у нас не было поводов так шиковать, можно было обойтись коктейлем «Бакс-физ», там больше сока, чем шампанского. Да, пока поводов для «Боллинджера» как-то не случалось.

— Я так надеюсь, что нас ждут приятные перемены. Все же голливудский заказ. Кто знает, какие двери могут перед нами открыться?

Прибыл официант с шампанским, наполнил бокалы. Подняв бокал, Гэрт, весь сияя, произнес:

— За Марианну и за малыша!

Схватив свое шампанское, я продолжила тост:

— За поля и луга! За большой загородный дом!

— С огромным садом.

— И с огородиком!

— И за нас.

— Да, и за нас. Спасибо тебе, Гэрт. За все. Ты неисправимый чудак, это ясно, но еще ты — чистое золото.

Лето утомило Марианну, она изнемогала. Все меньше гуляла, стала больше спать. Она смирилась. Человеку постороннему, не знавшему про ее недавние бунтарские выходки, Марианна показалась бы безмятежно-спокойной. Смирилась или действительно успокоилась, кто ж ее разберет? Она оживлялась, только когда что-то касалось младенца. Каталоги с домами листала скорее из вежливости, хотя известие о том, что в новой недвижимости и среди новой мебели поселится Гэрт, ее обрадовало. Она тоже считала: хорошо, когда в доме есть мужчина. И сад — штука полезная, но почему-то деревья ее не интересовали, только цветы и овощи. Я ей все про лес, про яблони, а она молчок. Гэрт, вот кто догадался, в чем дело. И я сменила пластинку.

Марианна бродила по комнатам в легких восточных туниках, безмолвствующая как привидение. Мы сделали с ней несколько заходов в магазин для будущих мам, но Марианна ото всего воротила нос. Ничего не видя, однако, точно определяла, что ей не так: слишком коротко, слишком молодежный фасон, слишком много синтетики. А безразмерные футболки и тренировочные штанишки, прямо скажем, не для нее. Только хлопок и лен и ничего облегающего, твердила она. И однажды мы набрели на индийский магазинчик со свободными туниками и кафтанами. Действительно идеальный вариант для ее уже быстро менявшейся фигуры.

Теперь, к середине срока, она просто расцвела. Густые волосы блестели, безупречная ее кожа слегка посмуглела. Конечно, сестра покруглела, но полнота очень ей шла. В своей соломенной шляпе и в длинном ситцевом балахоне, перехваченном пояском под попышневшей грудью, она похожа на героинь Джейн Остин. По-моему, она выглядела изумительно, и я часто ловила себя на мысли: «Вот бы ее увидел сейчас Кейр».

Пролетел июнь, настал июль, месяц ежегодного паломничества Марианны в Абердин, к мемориалу жертв на «Пайпер Альфа». Думала, она не поедет, все-таки уже большой живот. Но сестра моя верна себе, она не собиралась себя щадить. Поэтому я заказала номер и завтрак там, где мы всегда останавливались. И шестого июля, утром, препроводила ее в парк Хейзелхед. В парке мы идем к розарию, посаженному в память погибших нефтяников. И Марианна тоже вспоминает погибших, своего мужа и его товарищей. Обычно в этот день утро бывает (как по заказу) солнечным и воздух наполнен ароматом роз. Но все мысли Марианны сосредоточены в эти минуты на смерти, как и мысли многих в Абердине.

Это уже привычный ритуал, я приезжаю сюда каждый год начиная с девяносто первого года, когда памятник открыли. Мемориальный розарий представляет собой площадку, состоящую из отдельных квадратов. В середине широкая брусчатая дорожка, по которой можно пройти к расположенному в центре его Мемориалу. Это я и проделала, как всегда. Нащупав гладкую гранитную плиту, ту, на которой увековечено имя моего мужа (наверное, золотыми буквами), нашла строки. Я точно знаю, где эта строка. Каждая строка состоит из имени и числа, обозначающего возраст. Мои пальцы обводят знакомые высеченные слова и цифры:

Чем старше становлюсь, тем острее чувствую, насколько они все были молоды. В Абердине, как только речь заходит о «Пайпер Альфа», тут же раздается: «Такие молодые». Да, почти все. Некоторым было едва за двадцать. Женщины, пережившие это, даже те, у кого не погибли близкие, до сих пор не могут удержаться от слез, вспоминая. И я рада, что они плачут. Значит, погибшие не забыты.

Мемориал не корежат всякие недоумки, не пачкают надписями. Абердинцы этим очень горды, считают это еще одним подтверждением истинности людской любви и скорби. В душе города останется шрам от этой раны, во всяком случае, до тех пор, пока будут живы очевидцы трагедии, произошедшей в ночь на 6 июля 1988 года.

Я пробежалась пальцами по соседним строчкам, читая имена других. Или просто их погладила, не читая? Ведь за все эти годы я успела запомнить тех, кто оказался в списке поблизости от Харви. Подняв руку над головой, я могла дотянуться до ботинка одного из нефтяников, одного из троих, их столько на постаменте. Это тоже уже стало ритуалом — коснуться носка бронзового ботинка. Конечно, хорошо бы обследовать весь памятник, пропустить через сердце то, что выражено в этих трех фигурах. Но приходилось довольствоваться изучением ботинка. И, прикоснувшись к холодной бронзе, я всякий раз вспоминаю Билла Баррона, который позировал скульпторше. Это один из тех, кому удалось спастись. И еще я думаю в этот момент вот о чем: становится ли с годами чувство вины перед погибшими (он-то выжил!) менее тяжким?

Подумав про бремя вины, я вспомнила Кейра. Я старалась вообще изгнать его из памяти, но именно в этот момент малыш решил повернуться. Я замерла, одной рукой опершись на гранитный постамент, другую прижав к животу, подождала, когда сын угомонится. Обошла со всех сторон памятник, потом вернулась вспять. Остановилась понюхать розы, их тут было целое море, благоухали во всю мощь. Осторожно провела рукой по одной розочке, и лепестки ее посыпались на землю сквозь мои пальцы. Лепестки со второго цветка я сумела удержать, сложив ковшиком ладонь. Достала из сумки конверт, вытряхнула туда лепестки. Высушу и положу в широкий бокал, несколько таких уже выстроились на полке у меня в комнате. Тоже многолетний ритуал.

Я двигалась по брусчатой дорожке назад, в сторону входа. Резко свернув налево, пошла по травке, нащупала тростью скамейку. На всякий случай тихонько спросила: «Тут свободно?» Никто не ответил, и я села, сложив трость. Я знала, что впереди передо мной памятник. Я не слышала, чтобы кто-то еще входил в парк. А старушка, про которую говорила Луиза, вероятно, уже удалилась. По-моему, я минутой раньше слышала ее шаги и постукивание палочки о брусчатку, значит, теперь я тут по идее была одна.

Сидя в парке, ощущаешь, что ты на открытом пространстве и в то же время как бы в огромной комнате. Потому что со всех четырех сторон стены живые изгороди. В изгородях копошатся птицы, шуршат от ветра листья, падают с веток капли, если прошел дождик. Комната без крыши, под открытым небом, поэтому над головой тоже разные звуки, в основном стрекот вертолетов, который жены нефтяников не могут слышать без содрогания. В то утро вертолеты, слава богу, не летали, из глубин зеленого лабиринта доносились только крики павлинов и звенящие счастливые голоса детей.

Я привычно прижала ладонь к животу, мне всегда казалось, что так я успокаиваю сына. И только сидя тут на скамейке, я поняла, что этим жестом я успокаиваю себя. Чтобы еще раз ощутить, что я не одна. Теперь совершенно исчезло чувство одиночества. Даже когда ребенок не шевелился, я ежесекундно помнила о его существовании. А как не помнить, если он заставил меня медленнее двигаться и так преобразил мое тело? Честно говоря, я не узнавала себя в этой погрузневшей и покруглевшей особе. Я продолжала пухнуть и, если натыкалась рукой на выпятившийся живот или на пышные груди, впадала в изумление. Даже ступни стали больше, так мне казалось. Оттого что ребенок всегда был со мной, меня не оставляло чувство, будто он постоянно смотрит на меня изнутри. Поэтому я почти сразу распознала, что смотрят на меня не только изнутри, но и снаружи. Да, я ощущала, что в парке есть кто-то еще и этот кто-то за мной наблюдает. Вдруг накатило прошлое: померещилось, что этот кто-то — Харви, он тут, в парке. Вот такое наваждение, хотя я точно знала, что ничего подобного быть не может. Харви либо задохнулся от дыма, либо сгорел, либо его разорвало при взрыве. Вполне вероятно, что произошло и первое, и второе, и третье. Даже тела тогда не нашли. Муж мой остался в Северном море, и тут в парке — ничего от Харви, только имя, высеченное на граните.

Я замерла, прислушиваясь, но ничто не выдавало присутствия кого-то еще. Однако за мной точно наблюдали. Я нажала на кнопку часов, они сообщили мне время. Луиза должна была вернуться через полчаса, а скоро тут наверняка появятся какие-нибудь люди. Но пока ведь их нет… Обозвав себя мнительной идиоткой, я откинулась на спинку скамьи, подставила лицо солнцу и вдохнула аромат роз.

Наверное, в этот момент я подспудно вспомнила о Кейре. Иначе почему я почувствовала запах боярышника? Ни в самом парке, ни снаружи его не было. Да и вообще боярышник давно отцвел, в конце мая. Гоня прочь это непонятное дежавю (ничего себе, теперь уже меня обманывало собственное обоняние!), я пыталась прогнать мысли о Кейре. Я пришла сюда скорбеть о погибшем муже, тут не место для воспоминаний о бывшем любовнике. Но мысли не желали подчиняться, категорически. А когда в кустах за моей спиной, откуда-то сверху, раздалось пение дрозда, на меня, будто тяжкая ноша, навалилось отчаяние. Чувство потери, обделенности было острым, как самая настоящая боль. Я сдержала слезы и глубоко вздохнула. И опять повеяло цветущим боярышником… Встав со скамейки, я нажала на кнопку, складная трость «выстрелила», сделавшись нормальной длины. Прочь из этого розового сада, который сводит меня с ума! Надо позвонить Луизе, пусть ждет меня у ворот, снаружи.

Я отошла от скамейки, но была совершенно уверена, что мой соглядатай идет следом. Я резко развернулась и стала яростно ощупывать тростью брусчатку, а сама вслушивалась… Никого. И вдруг голос. Егоголос:

— Так это мой? Или Джимми?

— Кейр?

— Представь себе.

Лучше не двигаться, стоять на месте, подумала я, тогда, может быть, ноги меня удержат, не брякнусь без чувств. Через силу выпрямившись, я заявила, с вымученной гордостью:

— Твой.

— Ты уверена?

— Абсолютно. В течение последних трех лет в постель я укладывалась только с одним мужчиной… с тобой.

— Бедняга Джим. Чем он тебя прогневил?

— Что ты тут делаешь?

— Хотел тебя увидеть. Я знал, что ты тут будешь. Что сегодня — наверняка.

— Но я ведь ясно дала понять, что не хочу тебя видеть.

— Ты и не видишь.

— И давно ты тут?

— С самого открытия.

— Значит, ты видел, как я пришла? И шпионил за мной все это время?

— Не шпионил. Ждал. Не хотел тебе мешать. Ведь ты приехала, чтобы почтить память Харви.

— Не только Харви. Всех погибших. Я каждый год сюда приезжаю.

— Я тоже стараюсь, но не всегда удается.

— А для меня это уже ритуал. Обязательно в этот день быть тут. Найти на постаменте строчку с именем Харви и имена других. И еще цифры — их возраст.

— Совсем молодые ребята.

— Ты знал кого-нибудь?

— Да. Некоторых знал… Марианна, почему ты не сказала мне про ребенка?

— Потому что собиралась от него избавиться. Это же была досадная… оплошность.И потом, я думала, что все равно случится выкидыш. Или тесты покажут серьезные отклонения в развитии, и мне скажут, что лучше прервать беременность. Вот по всем этим соображениям и не сказала.

— А тебе не пришло в голову, что я имел право хотя бы знать?

— Нет, не пришло. Луиза действительно так считала, а я — нет. Хотела сказать, когда мы во второй раз приехали на Скай. Сообщить, что я в положении и намерена сделать аборт. Но ты мне заявил, что собираешься в Казахстан. И мы тогда же выяснили, что ты свободен, я свободна. Никаких обязательств друг перед другом. Разумеется, я ничего не стала говорить.

— Но ребенка оставила.

— Как видишь, да. Может быть, сядем на скамейку, ты не возражаешь? Непростое утро выпало мне сегодня.

Мне было страшно: вот сейчас он до меня дотронется, подхватит под руку, поведет к скамейке… Нет, зря боялась. Сама пошла назад, сама нашла скамейку, тростью, села на край. Кейр сел рядом, но так, чтобы не прикасаться. Я продолжила:

— Я не смогла. Не смогла загубить собственного ребенка. Решила, если все-таки смогу выносить, потом отдам другим.

— Значит, собралась отдавать чужим?

— Нет уже. Никому не отдам.

— Почему это вдруг?

— Потому что ты погиб. Ты умер, Кейр. И я подумала, что буду последней дурой и тварью, если, потеряв тебя, добровольно лишусь еще и твоего ребенка.

— Так вот почему ты не захотела со мной встретиться? Из-за ребенка?

— Да. И еще потому, что мы в принципе уже определились: у наших отношений нет будущего. Ты сказал, что предпочитаешь не думать о будущем.

— Так и сказал?

— Да, именно так.

— Идиотство.

— Не волнуйся. Я знала, что ты имел в виду. Но после твоих слов сложно было что-то объяснять, признаваться.

— Прости меня, Марианна.

— Не впадай в раскаяние. Луиза и Гэрт замечательно обо мне заботились. Луиза вне себя от восторга. Радуется больше, чем я сама, если честно.

— Ничего удивительного.

— Ну вот, теперь ты знаешь. И наверное, захочешь как-то поддержать своего отпрыска. Действительно, было бы неплохо, чтобы отец каким-то образом присутствовал в его жизни. Уверена, мы сможем найти разумное решение. Что касается материальной поддержки, на это я не рассчитываю, да и не хочу ничего у тебя брать. У Луизы есть возможность полностью нас обеспечивать, к тому же ей это будет только в радость. Ну и как, ты бы хотел поддержать каким-то образом ребенка?

После долгого молчания Кейр сказал:

— Нет, поддержать не хочу.

— Вот и отлично. Так будет даже проще.

— Я хочу на тебе жениться. Чтобы мы стали одной семьей.

Я была ошеломлена, настолько, что перехватило дыхание. Судорожно вздохнув, я выпалила:

— Так я и знала!

— Что — знала?

— Потому ничего и не сказала!

— О чем ты, черт возьми, говоришь?

— Я знала, что ты поведешь себя благородно! Предложишь руку и сердце, дашь ребенку свою фамилию — все эти романтические штучки, безупречный герой!

— Какие штучки? Какой герой? Я правда хочу быть с тобой! Господи Иисусе, Марианна. Сама подумай. На данный момент я безработный, перспективы в этом смысле далеко не радужные, денег на счету почти нет. Неужели я стал бы сажать себе на шею слепую жену и, насколько мне известно, слепого ребенка, если бы не любил тебя всем сердцем.

— Что-что?

— Ты же слышала.

Снова разразился трелью дрозд, очень громкой. Я стала нащупывать в сумке платок и сделала несколько глубоких вдохов, чтобы успокоиться.

— Ребенок не будет слепым, — уведомила я.

— Откуда ты знаешь?

— Наверняка, конечно, сказать нельзя. Но вероятность мала, очень. Он может родиться слепым, если ты носитель врожденного амавроза Лебера, но это в среднем бывает у одного человека из двухсот. У вас ведь в семье не было слепых?

— У нас другая проблема, много чересчур зорких.

— Прости, я сказала без всякой задней мысли.

— Черт, как же мне тебя убедить? Думаю, в данной ситуации набор доводов не очень велик.

Я услышала, как он поднялся на ноги, и потом раздался какой-то непонятный звук, то ли стук, то ли шорох.

— Марианна, будь моей женой, прошу тебя.

— Кейр, ты что, ты на коленях?

— Так точно.

— Это же нелепо. Вставай!

— А ты будешь моей женой, Марианна? Ты позволишь мне быть отцом нашего ребенка?

— Встань сейчас же! Меня романтическими жестами не проймешь. Я все равно ничего этого не вижу.

— Но зато слышишь. Выходи за меня.

— Нет.

— Но почему, черт возьми?

— Потому что это будет брак по обстоятельствам. Потому что я слепая и жду ребенка и ты чувствуешь себя обязанным на мне жениться.

— Ничего подобного! Я приехал сюда, чтобы попросить тебя выйти за меня.

— Не нужно врать.

— Я не знал, что ты ждешь ребенка. Заявился сюда, в парк Хейзелхед, в надежде, что встречу тебя. Нет, я точно знал, что ты приедешь. Хотел прямо здесь, рядом с памятником, посвященным памяти твоего мужа, попросить тебя оказать мне честь — стать моей женой.

— Я не верю тебе.

— «Что вы так боязливы, маловерные?» [30] Впрочем, ты вообще не веришь, даже самую малость. Дай мне руку. Левую.

Я протянула ему руку и почувствовала, как по безымянному пальцу скользнуло кольцо.

— С опалом. Он здорово подходит к твоим глазам. Дымчато-голубой с золотистыми искрами в глубине. Изумительный камень. Учти: кольцо твое, чтобы ты ни решила. Но я надеялся, что ты примешь его в качестве обручального.

Проведя пальцем по гладкому ободку, я пробормотала:

— В самый раз.

— Ну да. Луиза измерила твое кольцо и сказала, какой размер.

— Так она сказала тебе, что я в положении?

— Нет!Господи Иисусе, неужели беременность столь ужасающе воздействует на клетки мозга? Если Луиза все же надеялась, что я женюсь на тебе, ты думаешь, она стала бы заранее выкладывать такойсекрет?

Я услышала, как он поднялся с земли и как слегка задрожала скамейка, когда он снова уселся.

— Ты хоть понимаешь, что большинство парней сразу бы сбежали, не оставив адреса?

— Лу знает, что ты не такой.

— Может, и знает. Однако предпочла не искушать судьбу. Она не сказала мне.

— Но… теперь ты, наверное, уже передумал. Понимаешь, одно дело — слепая жена…

— … и сварливая к тому же.

— Но еще и ребенок в придачу…

— Это не просто ребенок. Это мойребенок.

— Но где мы будем жить? И где ты будешь работать?

— Это все мелочи! Выходи за меня.

— Тебе вовсе не обязательно на мне жениться. Ты можешь быть с нами и так, без всяких формальностей.

— Миссис Фрэйзер, вы предлагаете мне жить во грехе?

— Да, предлагаю. А что, у тебя есть возражения?

Он присвистнул сквозь зубы:

— Думаю, они найдутся у моей бабушки. Особенно если мы будем так вольничать на Скае. Если до нее дойдут слухи, что Кейр Харви завел себе сожительницу, старушка умрет от стыда. И это будет на моей совести.

— У тебя есть бабушка? На Скае?

— Есть. Ей девяносто четыре, но она вполне еще бодрая. Даже очень. Но не любит компании, а то бы я тебя с ней познакомил.

— Тебе совсем не обязательно докладывать ей, что ты живешь во грехе.

— С падшей женщиной. С падшей англичанкой…Все равно дознается. Она хоть и сидит теперь дома, у нее отличная шпионская сеть. И мне не поздоровится, черт возьми. Это уж точно.

— Значит, мы должны пожениться, чтобы не расстраивать твою старушку?

— Думаю, лучше не рисковать. Если бы не бабушка, я бы, конечно, с радостью воспользовался твоим великодушием.

Последовало долгое молчание, я услышала, как в парк вошли какие-то люди. Они двигались по брусчатой дорожке к Мемориалу, разговаривали почти шепотом. Когда шорох их шагов утих, я сказала:

— Я выйду за тебя, но при одном условии.

— И каково оно?

— На церемонию ты должен прийти в костюме горца, в килте.

— Но ты ведь не сможешь меня увидеть!

— Зато Луиза сможет. Она будет в абсолютном восторге от такого зрелища: ты в шотландском национальном костюме. И твоя бабушка тоже обрадуется, так мне почему-то кажется.

— Значит, если я исполню этот твой сумасбродный каприз, ты скажешь «да»?

— Если ты настаиваешь.

— Да, настаиваю. И еще: я очень хочу тебя поцеловать. Как ты думаешь, призрак Харви не станет возражать?

Я провела пальцами по его лицу, которое так хорошо знала и так любила.

— Может, и станет. Только я теперь живу настоящим, а не прошлым.

Я погладила висок и короткие гладкие волосы, потом, обхватив ладонью шею, наклонила его лицо и поцеловала. Кейр обнял меня, и я снова почувствовала себя совсем маленькой. Так крепко обнял, что я испугалась за малыша. Я положила голову Кейру на грудь, чувствуя, как волосы на затылке слегка вздымаются от его дыхания. Я сказала:

— Я не смогу делать все, что обычно делают зрячие мамы, но я не так беспомощна, как тебе, вероятно, кажется. Но когда малыш начнет ходить… тогда, конечно, возникнут сложности.

— Это понятно. Тут нужно действовать сообща.

— И все же есть опасность выкидыша. Я слишком старая. И возможны какие-то отклонения. Правда, мне провели тесты, кучу, всё вроде в норме, но мало ли… абсолютно всё врачи проверить не могут.

— Марианна, когда ты вошла в парк, я сразу увидел, что ты с животом. И вполне мог ретироваться. Но я здесь, я хочу, чтобы ты была моей женой, и в радости и в горе. И еще я хочу — очень хочу — быть отцом. Можно мне его потрогать?

— Конечно.

Кейр положил мне на живот свою огромную ладонь, и я почувствовала сквозь платье тепло его кожи.

— Уже шевелится? — с благоговением спросил он.

— О господи, еще как! Ведь уже почти шесть месяцев. Крутится все время… Вот! Чувствуешь?

Кейр ничего не ответил. Придвинувшись поближе, я почувствовала, как поднялась и опала его грудная клетка — от глубокого вздоха. Я положила свою руку поверх его руки:

— Но одну вещь я точно знаю про нашего ребенка.

— Что-то не так?

— Да нет. Просто я знаю, что это мальчик. Если все пройдет хорошо, то у тебя будет сын. Я решила назвать его Джеймсом.

Он громко рассмеялся, страшно довольный, а в этот момент малыш снова ударил меня ножкой. Я села прямо и закрыла рот Кейра ладонью:

— Ты действительно любишь меня? Всем сердцем и душой?

— Да. И всей своей плотью и кровью. Я не говорил такого ни одной женщине.

— Ты сказал, что я сварливая.

— Чрезвычайно! Ты всегда найдешь повод повоевать. Если я не вмешаюсь, ты замучишь бедное создание.

— Сына.

— Сынулю… Джеймс отличное имя. Так звали моего деда. Бабушке понравится.

— Ну, просто груз с души свалился. Она придет на свадебную церемонию, как ты думаешь?

— Только если эту церемонию устроить прямо у ее порога.

— А что, неплохая мысль! Мы ведь с тобой именно у порога и познакомились. Но если мы поженимся прямо сейчас, тебе от бабули здорово достанется. Она сразу поймет, что я на шестом месяце.

— Тогда съездим к ней через семь месяцев после бракосочетания и скажем, что у тебя родился семимесячный ребенок.

— Не шути. Учитывая твои габариты, может, так все и получится.

— Джимми нас не подведет. Он ведь отпрыск отличной породы. Родитель его в огне не горит, в воде не тонет, от бомбы не взрывается. Очень живучий экземпляр. A-а, сюда идет моя будущая свояченица. Боже, она сияет от счастья!

— Радуется за нас с тобой.

— За нас и за себя… За всех троих. Нет, за четверых.

— А кто четвертый?

— Крошка Джимми. Как ты думаешь, он доволен?

— О да. Даже перекувырнулся от радости. Чувствуешь?