Уйти от погони, или Повелитель снов
Шрифт:
Причин убить собственной рукой мерзкую гадину было у меня достаточно и без этих основных. Например, этот человек в черной сутане хотел отыскать способ присвоить деньги рода Аламанти, к которым на всем белом свете имела доступ лишь я одна. Или, например, за то, что этот человек в черном (а впервые я увидела его в красном одеянии) наступил мне на ногу на бале во дворце Медичи намеренно, хотя извинился так, как будто совершил он этот проступок нечаянно. Негодяй не ведал, что я уже не только вычислила его, но и знаю всю его подноготную. Тогда я простила ему дерзость, ибо еще до конца не знала всего про его банду. Но вот во Франции…
В последний момент перед смертью он, встретившись со мной глазами, понял, что приговор ему был подписан мной задолго до этой нашей встречи в Марселе. И понял, что вся эта двухмесячная канитель с пьянкой по дороге вдоль Лазурного берега Средиземного моря была задумана мной для того, чтобы привлечь к себе внимание охотников за мной и моими сокровищами.
Так пусть не будет ему земля пухом никогда, и черти на сковородках жарят его с особым удовольствием и тщанием!
Вся эта сцена убийства мною человека в черном в Марселе отпечаталась в памяти и снах Юлии взглядом со стороны. Я увидела себя – светловолосую, слегка растрепанную от дороги и от возбуждения при виде крови своей жертвы, горящих глаз короля Анри – довольно-таки немолодого мужчины со следами былой мужской красоты на лице и прикрашенной сединой на висках.
Но более всего я во время проверки сна Юлии всматривалась в лица придворных, попавших в поле зрения моей служанки, запечатлевшихся в ее потаенной памяти, называемым иначе подсознанием, и остановленных там по моему приказу для того, чтобы я внимательно рассмотрела все эти хари.
И не зря…
Ибо был среди них, например, герцог Монморанси. [2] Сволочь, я вам скажу, первостатейная. Из тех похотунов, что любят не женщин, а маленьких мальчиков. Именно маленьких, лет до десяти, которых он насиловал, наслаждаясь криками детей, мучающихся от боли. [3] Иногда малыши умирали от болевого шока. Но чаще их просто выкидывали за ворота замка и двора, и они брели прочь, понуро опустив головы и враскорячку, – на потеху толпы, знающей о любви герцога к подобным шалостям.
2
Речь, по-видимому, идет об отце либо ближайшем родственнике «великого Монморанси», стоявшего во главе заговора и даже восстания против сына Генриха Четвертого, Людовика Тринадцатого в 1632 году, заключенного в тюрьме в Тулузе (Лангедок), а затем обезглавленного. События эти были слишком близки ко времени нахождения в замке Сен-Си Софии, потому из всех людей окружения короля Анри Наварре – кого она назвала Монморанси первым.
3
Сей разврат сейчас называется педофилией и рассматривается медиками как заболевание психическое, а в ряде католических стран подобные маньяки даже оправдываются суда ми.
Сволочь эту я убила месяца два спустя в его собственном замке, куда проникла через подземный ход, о котором знали лишь он и я, обнаружившая оный в снах герцога через сны моей Юлии. Сначала я связала Монморанси, потом заткнула кляпом рот, и уж после этого воткнула в покрытый прыщами зад его, толстый осиновый кол, который специально для этого вытесала собственными руками, срубив его в лесу герцога.
Уходя в потайной ход, я закрыла дверь в спальню хозяина замка на ключ и унесла с собой. Потому слуги догадались взломать дверь спальни только через две недели, когда смрад от трупа заполонил весь замок.
О герцоге, как говорили в Лувре, никто не жалел…
Еще была там сучка де Бофор, которая уже тогда болела «итальянской болезнью», которую в Италии звали «болезнью французской», [4] и подставлялась при этом направо-налево, отчего и все грумы ее, и все кучера имели проваленные носы, отпугивая от кареты герцогини даже плюющих на все на свете и не боящихся даже Дьявола разбойников с большой дороги.
Сучку эту убила я месяц спустя после встречи с королем Анри в Марселе. Я подкупила как раз тех самых лесных разбойников, которые испугались вида безносого эскорта герцогини. Разбойники набросили на герцогиню сеть и, не прикасаясь к твари, притащили ее в указанное им место. Там они накинули ей на руки-ноги по петле и распялили ходячую заразу между двух крепких и высоких грабов.
4
Речь идет о сифилисе
Я лично содрала с застывшей от ужаса де Бофор платье и сунула обрывки ей в рот. Вынула из своей кареты толстую тряпичную колбасу, начиненную перцем и солью, поднесла к любовному входу ее, столь много дарившему несчастья и боль мужчинам вместо любви, и аккуратно ввела всю эту громаду до самого конца. Ткань быстро напиталась выходящими из герцогини соками, и размокший перец стал действовать.
Вида мучений этой негодяйки не вынес ни один из разбойников, все разбежались с места казни в течение часа. Я же просидела перед двумя грабами, растущими на берегу небольшого озера, и любовалась закатом до самой темноты. Потом разворошила палкой находящийся неподалеку муравейник и ушла…
На следующее утро королевский двор гудел рассказами о страшной смерти герцогини де Бофор, съеденной лесными муравьями, а король Анри сказал, держа меня за пальцы левой руки, ибо я у трона стояла всегда справа, и не сводя с меня глаз:
– А ты шалунишка, София. Теперь я понимаю, почему ты вчера пришла ко мне так поздно.
Он знал о многих моих проделках, мой любимый король Бурбон. И никогда не судил за них строго.
Допустим, за казнь дворянина де Бурже, которого я сварила в кипящем молоке за то, что он всего лишь изнасиловал маркизу де Грейяк, предварительно напоив ее снотворным напитком, а потом еще и связав, король меня даже наградил. Так и объявил во всеуслышанье:
– Графине Софии Аламанти вручается пожизненная грамота на право казнить и миловать всех насильников королевства Франция, и присваивается звание «Защитницы униженных женщин». Всякая знатная особа, будучи подвергнута надругательству со стороны мужчины, может обратиться к графине Аламанти с просьбой о защите.
Вот тогда-то я по-настоящему поняла, что такое работать в поте лица своего. Господь Бог, обрекая на такую кару прародителя нашего Адама, знал, что делал.
Жалобы полились ко мне сплошным потоком. В день было их до двадцати, а то и больше. Среди придворных дам стало модным быть принятым мною с жалобой и получить мое благословение на казнь врагов своих. Многие суки просто придумывали себе насильников, многие сами отдавались первым попавшимся мужчинам, чтобы потом подать жалобу мне и ходить гордо по Лувру, ловя на себе завистливые взгляды придворных дам. Подобных тварей не пугало даже то, что я с помощью спящей теперь круглые сутки Юлии выводила их на чистую воду, некоторые из них даже бранились со мной, утверждая, что были все-таки изнасилованы, а не сами склонили к соитию обвиненных ими мужчин.
В конце концов, я не выдержала – и стала казнить тех баб, которые обманывали меня и пытались свалить вину за свой грех на тех, кто поневоле своей оседлал их. Штук двадцать пять таких знатных дам казнила тем, что в сладкие отверстия их запустила рыжих крыс. Все они выли до изнеможения и признавались, что оклеветали своих возлюбленных.
Лишь после того, как дуры поняли, что меня не обмануть, поток жалоб от знатных женщин стих. Одна-две и месяц – не более. И на этот раз всегда женщина оказывалась права в случившемся, а насильник получал по заслугам.
Юлия перестала неделями спать, ходила по Лувру с опухшим лицом и с вытаращенными, словно навек, глазами.
Зато стало модно посещать меня с жалобами простолюдинов, особенно богатых – купцов, поставщиков королевского двора и прочей мелочи, считающей себя равными аристократам только потому, что имели в карманах лишние деньги. Этих не отваживали и самые жуткие казни. Ибо даже мучительная смерть от рук возлюбленной короля Анри Наваррского была у них в почете особом. Так и писали неутешные родственнички на надгробьях своих казенных родственников: