Чтение онлайн

— Знаешь, тебе необязательно все время быть стойким тефлоновым воином и брать всю ответственность на себя, — упрекаю я. Странно чувствовать себя той, кто читает ей нотации. — Когда устанешь, я хочу, чтобы ты пришла ко мне, хорошо? Не-посторонние должны заботиться друг о друге, верно?

Кэнди некоторое время спокойно смотрит на меня. Затем нежная улыбка возвращается на её лицо:

— Я хочу тебе кое-что показать.

Она встаёт и подходит к пианино в углу комнаты.

— Я работала над этим от случая к случаю, — она садится и кладёт руки на клавиши. Я откидываюсь назад, опираясь на ладони, и слушаю, как Кэнди начинает играть.

Музыка заполняет пространство между нами, обволакивает нас. Это ещё музыкальные наброски, но я слышу, как песня складывается вокруг уникальных гармонических интервалов, которые узнаю по песнопениям Кэнди во время ритуала благословения, проведённого с нами на полу моей комнаты. Последовательность аккордов — сначала нежно-сладкая, затем бурная и дикая, — потом становится глубоко меланхоличной, ноты наполняются тоской.

— Это прекрасно... — восклицаю я. — Это ты написала?

Руки Кэнди останавливаются, музыка смолкает, она кивает.

— Тебе нужно сыграть это мистеру Киму в понедельник; он подпрыгнет до потолка от удивления и немедленно запишет трек. Я серьёзно; это может стать нашим следующим синглом. Классная песня!

— Я пока не готова играть это кому-то ещё, — Кэнди смотрит на меня через плечо. — Только тебе.

Что-то в её признании притягивает меня к ней.

Я встаю с кровати, подхожу и сажусь рядом с ней на банкетке у пианино. Она подвигается, освобождая для меня место. Наши бёдра и плечи соприкасаются, когда я сажусь рядом с ней. Я подхожу достаточно близко, чтобы ощутить её любимый цитрусовый аромат, терпкий и манящий. Я представляю, как Кэнди собирается в этой комнате, наклоняет голову, растягивает молочно-белую складку шеи, распыляя спрей на затылок.

— Кэнди...

Её изогнутые руки застывают над клавишами. Она поворачивается ко мне:

— Что?

Щёки пылают под её напряжённым ожидающим взглядом. Сердце замирает, затем начинает бешено колотиться. Я ничего не соображаю, когда её лицо так близко, не могу сосредоточиться, когда её колени касаются моих под пианино.

Что мне хотелось ей сказать?

Что я всё время думаю о ней? Что я часто отключаюсь, когда она говорит, потому что не могу перестать пялиться на её губы? Что всякий раз, когда она надевает платье с открытой спиной, мне хочется провести кончиками пальцев по линии её позвоночника к впадинке у поясницы?

Я снова опускаю взгляд на пианино, прежде чем успеваю сказать какую-нибудь глупость.

— А что, если попробовать это сыграть по-другому? — я проигрываю то, что она только что показала мне, скорректировав несколько аккордов.

Даже на фоне музыки сильное биение пульса удивительно громко отдаётся в ушах.

— Хмм… — Кэнди прислоняется ко мне, её тело тёплое и настойчиво тяжёлое. — Так даже лучше.

Две руки превращаются в четыре, когда пальцы Кэнди присоединяются к моим за пианино. Вместе мы блуждаем по чёрным и белым клавишам в поисках чего-то нового. Я закрываю глаза, тихонько напевая, свободная импровизация нарастает и затихает в такт приливам и отливам нашей игры.

Мы занимаемся этим часами, сидим бок о бок, напевая и играя на пианино. В какой-то момент перед нами оказываются ручка и бумага, и мы записываем ноты и фрагменты текстов песен, наши идеи и голоса накладываются друг на друга, пока не возникает ощущение, что мы вместе погрузились в музыку, став единым целым.

Заканчивается одна неделя, начинается другая.

Теперь я полностью погружаюсь в тренировки, провожу весь день в студии и репетиционных залах. Я с трудом могу сказать, который час, едва помню, какой сегодня день недели. Я продолжаю напоминать себе позвонить маме и узнать, как дела, но всегда забываю в конце каждого изнурительного дня. Ещё несколько девушек выбыли, а те, кто остался, кажутся более решительными и сосредоточенными, чем когда-либо. С каждым утром напряжение нарастает; любое выступление может стать для нас последним, в любую секунду ещё одну могут отчислить.

Во время перерыва на ужин мы с Юджинией выносим подносы с едой во внутренний дворик и садимся за один из обеденных столов на открытом воздухе, чтобы поговорить и нас никто не подслушал. Несмотря на изнуряющую жару, здесь дует приятный ветерок и чудесным образом нет комаров. За последние несколько дней не было никаких новых инцидентов, и все "подозреваемые", которых нам удалось загнать в угол и задать вопросы, похоже, согласны, что всё произошедшее было "странными несчастными случаями". Ничей ответ не показался мне особенно подозрительным, но мы с Юджинией не готовы ослаблять бдительность.

— Не знаешь, нам уже починили Интернет? — спрашиваю я, снимая крышку с салата. — Я хотела поговорить с мамой по FaceTime сегодня вечером.

— Без понятия, — Юджиния опускает голову, разглядывая суши на своём подносе, словно кулинарный критик, оценивающий подачу.

— Ты не общаешься с семьёй?

— Зачем? — недоумевает она, как будто это совершенно идиотский вопрос. — Им и так прекрасно известно, где я.

— О, интересно. Чувствую там напряжение. Расскажи мне ещё, — я подпираю рукой подбородок и наклоняюсь вперёд. Юджиния демонстративно игнорирует меня, смешивая васаби с соевым соусом.

— Выскажу смелое предположение: семья не поддерживает твои мечты о карьере в шоу-бизнесе? — спрашиваю я.

— Честно? Меня это уже не волнует. Это моя жизнь. Я не собираюсь позволять им диктовать мне, — огрызается она, и я практически вижу исходящую от неё свирепую ауру. Похоже, я попала прямо в точку — родители её выбор не одобряют. — У них уже есть две другие дочери — заслуженные доктора, которыми можно хвастаться перед друзьями. Я собираюсь заниматься тем, что хочется мне, нравится им это или нет.

Какой бы неприятной стервой она ни была иногда, не могу не позавидовать решимости Юджинии.

— Жаль, что родители тебя не поддерживают, — говорю я ей. — Мама всю жизнь таскала меня на прослушивания, а только недавно я поняла, что она делала всё это для себя, а не для меня. А когда моя карьера закончилась, она как будто потеряла ко мне интерес. Она работает по 50 часов в неделю, и всякий раз, когда я пытаюсь поговорить с ней о чём-то, она просто заказывает для меня дополнительный сеанс психотерапии, чтобы ей не приходилось самой разбираться в моих чувствах, — я смотрю на тарелку с едой перед собой, вилка зависает в воздухе. — Не знаю, как простить её за это.

— Тебе и не нужно. Мы не обязаны прощать тех, кто относится к нам как к дерьму, даже если они наши родные, — говорит Юджиния.

Я медленно поворачиваюсь к ней:

— Знаешь, время от времени ты говоришь мне что-то настолько шокирующе приятное, что я уже другими глазами смотрю на всю эту историю с местью.

— Я просто констатирую факты. Всё намного проще, — она кладёт булочку в рот и тут же вздрагивает. — Фу, гадость, в ней совершенно нет риса для суши!

Краем глаза я замечаю розовую точку, движущуюся к нашему столику. Фэй пересекает террасу столовой и подходит к нам с нервным, тревожным выражением в глазах, держа поднос перед собой со всей неловкой скованностью изгоя, приближающегося к популярным девушкам.