Чтение онлайн

— Простите!.. — Глаза ее на миг вскинулись и, как благодатный свет, объяли его помятое, усталое лицо, высокий римский лоб и тронутые в теплой улыбке полные губы. Жуковский легко сжал ее руку выше локтя и чуть подтолкнул, как бы повел за собою. И она пошла. Они обошли крыльцо, миновали забор и почти машинально, не спрашивая, Анна открыла садовую калитку. Василий Андреевич рассказывал о проведенной у Нарышкиных ночи, говорил о наследнике, о встречах в Екатеринбурге, в Тобольске. Неожиданно спрашивал о чем-то Анну и снова говорил сам, и опять спрашивал, а временами также неожиданно замолкал, задумывался.

Сад, еще недавно размытый тенями, теперь проявился. Он источал свежесть и прохладу. Вверху, боком вдоль лип, прошлись невидимые сгустки воздуха, отчего листья мелко затрепыхали, издавая ровное шуршание, как если бы женщина расчесывала гребнем свои длинные волосы. Набухшие за ночь сыростью дорожки скрадывали шаги, и проступающий от них горьковатый запах плесени уже начинал забиваться запахами цветущей акации и вишенника.

Жуковский в ходу был широк, свободен, независим. Он ставил шаг степенно и плотно, поначалу выкидывая правой рукою тонкую камышовую трость с небольшим черепаховым набалдашником. Анна никак не могла приноровиться к нему и то на полшага отставала, то забегала вперед.

— Чак-Чику помните? — неожиданно останавливаясь, спрашивает он.

— Чак-Чику? Ах, Чакчику! — вырвалось у Анны. Они смеются и идут далее.

В северном конце сада за густыми, одичавшими на приволье буйными зарослями карагача и шиповника увидали небольшую яблоньку, которая будто дымилась, окутанная плотной белой пеной с розоватыми мазками.

Жуковский осторожно поднял цветущую ветку, раскрыл рот и стряхнул в него крупные капли росы.

— Божественно!

Анна улыбнулась и, наклонившись к раскрытому бутончику, слизнула прохладные, чуть горьковатые слезки прямо с лепестков.

— Надо стряхивать, — сказал Жуковский.

— Попробуйте, как я, — ответила Анна.

— Ну-кась, а, с пыльцой…

Анна взглянула на него и вдруг захохотала звонко, чисто, радостно.

— Schlosswein! [32] — добавил он и с удивлением оглянулся.

— На носу!.. — показала она рукою.

И тут глаза их встретились, и как будто что-то опрокинуло ее, и понесло, и закружило! И так много, так много увидала она в этих глубоких, чуть раскосых турецких глазах, и такая острая память пронзила все существо ее, что она, будто от огня, инстинктивно отшатнулась от него, закрыв руками лицо…

То было на роскошной дядюшкиной даче в Белозерке, что между Санкт-Петербургом и Павловском. Стояли роскошные июньские вечера с внезапными теплыми грозами. Она сидела за роскошным палисандровым Шредером на веранде, когда прибежал Оська и закричал:

— Дядя Жуковский приехал!

Он появился вместе с Сергеем Львовичем Пушкиным, стремительный и веселый. Кивнул Анне, потрепал на ходу Оську и скрылся в кабинете Павла Федоровича. Она проигрывала французские кадрили из «Гермионы», когда почувствовала, как кто-то положил на ее плечо руку.

— Восхитительно! — сказал Жуковский. — А если вдвоем?

— Тогда лучше что-нибудь из Манфредини или Прача.

— Да, голубушка, однако же, прошу щадить… Меня хоть и натаскивал сам Гесслер, но, видит бог, из борзой я давно превратился в дворнягу…

Они выбрали котильон — танец с вариациями.

— Вы за первую партию, — строго сказала Анна.

— Слушаюсь, сударыня.

Откуда-то вывернулись Лиза с Машан и Андрюша и тут же затеяли танцы. Оська побежал жаловаться — с ним не играли. Зашла тетушка Анна Андреевна. Вскоре, проводив Пушкина, сюда заглянул и Павел Федорович во фланелевом халате, в тапках на босую ногу и с длинной пеньковою трубкой в зубах.

— Не теряйте темп! Здесь моя партия дремлет — мелодия движется триолями…

— Ah, que vous ^etes long! [33] — в сердцах воскликнула Анна.

Жуковский, откинув длинные фалды тонкого фрака, основательно укрепившись на пуфике, с отчаянной решимостью порхал над клавиатурой своими пухлыми белыми ручками, успевая при этом следить за сердитыми наставлениями своего юного дирижера и посылать воздушные поцелуи кому-то из танцующих. Наконец в благообразно-чопорную мелодию он бросил несколько пригоршней ажурных трелей, сымпровизировал на мягком «туше» и неожиданно оборвал резким аккордом.

— Вы — прелесть! — успел шепнуть он Анне и, вскочив из-за фортепиано, объявил: — Кадриль!

— Марья Васильевна, позвольте вас? — обратился он к Машан. Та, польщенная и радостная, мгновенно отцепилась от Лизы, зачем-то вдруг оглядела себя, ладошками быстро разгладила свои голубые панталончики и бросилась к своему кавалеру. Но, не доходя двух шагов, остановилась и вслед за книксеном не спеша и торжественно подала ему руку с двумя оттопыренными пальчиками.

— А я тоже хочу! — недовольно закричал Оська.

— Фи! — презрительно сказала Машан.

— Ага, а сама?

— Я женщина! — строго сказала Машан. — А ты еще маленький. Вот!

— Маленький? Я на год и три месяца старше тебя! Почему тебе льзя, а мне нельзя?

— Позвольте, позвольте, — вмешалась Анна Андреевна. — А кто меня пригласит на кадриль?

— Тебя? — не совсем уверенно спросил Оська. Тут он всех оглядел и, удостоверившись, что все прочно и ненарошки, вскинул тупой подбородок и, четким гвардейским шагом подойдя к тетушке, стукнул сандалией о сандалию.

— Милостивая государыня, позвольте на танец! — резкий наклон головою, правую руку колечком.

— Непостижимо! — стонал, давясь янтарным мундштуком дядюшка. — Оська, ты же, шельмец, мою даму увел!

— Ага, твою! Я первый!

— Я так этого не оставлю, — горячился дядюшка, — я требую сатисфакции!

Но тут Анна ударила по клавишам, кадриль началась… А потом играли в веревочку. И больше всех водить пришлось Оське с Жуковским. А потом Андрюша предложил играть в прятки, и тут все закричали: «Чур, не я!». А последними закричали «Чур, не я!» опять-таки Жуковский и Оська. И едва успели они это осознать, уже все рассыпались, как воробьи, по сумеречному саду.

— Вот так, брат, — со значением сказал Жуковский.

— Не трусь, — сказал Оська, — я знаю, где они.

— Добро, — ответил Жуковский, и они разбежались.

Он свернул к глухому забору, до половины забранному хмелем, а потом тесной аллеей к пруду. И все время, пока он шел, чувствовал, как за тугим сиреневым валом кто-то крадется.

В конце аллеи он резко метнулся навстречу шагам, и она, не успев увернуться, очутилась в его руках.

Дымчатое платье из перкаля с закрытым воротом, широкий бархатный пояс с перламутровой пряжкой. Незаколотые волосы густо рассыпались по плечам. Тонка и легка, почти невесома. И чувствовал он, как яростно, словно у пойманной птички, колотится ее сердце.