Чтение онлайн

Светлый сумрак был сух, неспокоен и кроток; темная мошка била в глаза и ноздри, и что-то всхлипывало, рвалось и гасло в недвижном блеске пруда. Где-то в стороне от дома то возвышался, то мерк Оськин голос. Душно!

— Ау-у-у! Дети, ужинать! — Анна Андреевна вторила еще и еще, и на минуту в саду вроде бы все затихло: неясный смех, Оська, даже, кажется, пузырьки в пруду перестали лопаться.

Жуковский отпустил прохладную ломкость платья, правой рукою провел по волосам девушки и, едва коснувшись губами лба ее, чуть отстранил.

«Совсем, как тетя, перед сном…» — Со смятением и какой-то неясной скрытой обидой, сжатыми кулачками Анна отшатнулась от его груди и бросилась бежать. Жуковский оглянулся. На берегу, почти у самой воды, подле старой ивы стоял и смотрел на него голубенький эльф. То была Машан.

…За столом, когда он пытался подложить своей vis-`a-vis ее любимого земляничного мороженого, она категорично отстранила его руку и отвернулась.

— Марья Васильевна, что с вами? — растерялся Жуковский.

— Я все равно не пойду за вас замуж! Вот! — со слезами в голосе крикнула Машан.

— Помилуйте! — взмолился Жуковский. — За что такая немилость?

— За что?.. А вот не скажу, и все!

— Вот вам, Василий Андреевич, и отставка, — серьезно сказала Анна Андреевна. — Так-то-с, у нас не шутят!

— Осип Васильевич, что ты молчишь? Вступись! — совсем уж растерялся Жуковский.

— А, женщины!.. — философски изрек Оська и махнул куда-то в сторону.

— Все равно не скажу! — Машан отставила нетронутый серебряный стаканчик с мороженым. В это время Анна, сидевшая на противоположной стороне стола встала, сказала тихим голосом: «Я пойду…»

— Да, друг мой, — сказала тетя и, поцеловав ее в лоб, отпустила. С каким-то потерянным смирением смотрела Машан вослед уходящей старшей сестре. Какая-то недетская печаль вдруг вступила в большие светлые глаза девочки, и она вздохнула глубоко-глубоко…

Минуту спустя Машан подвинула к себе прибор с мороженым…

— Так почему все-таки вы меня разлюбили? — пытался говорить Жуковский.

— Потому, что вы жестоки, вот!

— Это я-то?

— А зачем в вашей книжке лесной царь убивает мальчика? Потому что вы жестоки, и вам его нисколечко не жалко. Вот! И потом эти… мертвецы, которые из гробов встают…

— Но я же исправлюсь, Марья Васильевна? Если только это, то даю вам слово… Позвольте поцеловать вашу ручку…

— Я все равно не пойду за вас замуж! — сказала Машан таким тоном, что все почувствовали, что это уже не каприз, а характер, который никакими силами не переломить.

«Аннушка?» — почудилось или позвал? Она стояла у березки, прижавшись холодной щекой к глянцевитому пупырчатому стволу.

— Ах, простите! — обнаженная память, всесильная в своей наготе, как спрут, опустошала душу и туманила мозг; нервным ознобом повело ее худые плечики.

— Простите! — падающим голосом повторила она, пряча руки под косой лоскут пелеринки. — Ваше появление в этой глуши для нас, как сошествие на апостолов святого духа [34] . Видеть и слышать вас больно и радостно…

— Не надо! Ни слова более! — почти крикнул Жуковский. И тут же, словно испугавшись этой громкости, враз потемнел лицом и заговорил мелким, сбивчивым говорком. Но Анна уже не слышала его. Она только видела, как ходит его отяжелевший подбородок и вздрагивает кончик крупного породистого носа. Неожиданно как будто что-то прорвалось:

— Вы же святая! Святая! Святая! — услышала она нервный, глухой шепот. Порывисто припал он к худой, длинной ладошке Анны. И ей показалось, что как будто что-то горячее прокатилось через всю обледенелую ее ладонь, пробежало по пальцу и, секунду замешкавшись на его кончике, упало на сухой прошлогодний лист.

Поспешно, путаясь в старой траве, они выбрались из зарослей и очутились на широкой аллее. Тут было светло, просторно, надежно. Где-то рядом резвились и дрались воробьи. Из густой, непроглядной кроны лип одиноко падал настойчивый, с хрипотцой, крик грача. Звякнула железная щеколда двери коровника, и вскоре оттуда послышались тугие вызванивающие о подойник струи. Теплый запах парного молока остановил их. Анна с удивлением посмотрела на Жуковского и чему-то улыбнулась. И та непонятная и неизмеренная тяжесть, что давила и сковывала ее все это время, разом спала, и она почувствовала какую-то необъяснимую легкость в груди и в шаге.

— С братцем, Иван Васильевичем, в переписке?

— Да, да! — насторожилась Анна. — Он в отставке и живет в Каменке…

— Пушкин… — Жуковский будто поперхнулся, но тотчас же взяв себя в руки, выправился: — Одним словом, я был с ним до последней минуты… Перед кончиной он сказал: «Как жаль, что нет рядом Пущина и Малиновского»…

— Боже!.. Такое несчастие для России! Верите ли, когда мы тут узнали… Я заболела…

Помолчали.

— Они клятву давали…

— Клятву? — Жуковский остановился, пристав на носки острых лакированных башмаков.

— Да, на Охте, на кладбище… Когда гроб с папенькой опустили, Александр подбежал к Ивану и еще у незасыпанной могилы поклялся ему в вечной дружбе…

— А мы с Александром Сергеевичем одногодки, — неожиданно снова заговорила Анна. — Он меня монашкой дразнил…

Где-то совсем рядом будто лопатой по воде ударило раз, другой, и тут же закричал петух.

— Фу ты, дьявол, напугал! — Жуковский погрозил ему тростью.

Анна засмеялась, показывая на серый, под тесовой крышей, птичник, торцом выходивший в сад.

— Вам Самовар-паша [35] просила кланяться…

— Софи?

— Не забыли еще?

— Как можно!..

О, эти чудные, эти почти неправдоподобные вечера у Карамзиных! Они были или, может быть, их не было? Нет, все-таки они были, были, были! В той жизни… В той жизни… Тогда отмечали, кажется, именины Екатерины Андреевны? Нет, нет! То был день рождения Софи. Да, так! Когда он приглашал ее на танец, то по обыкновению говаривал: «Моя прелестница!» А вот помнит ли он, как за какой-то непристойный анекдот, рассказанный им за столом, Екатерина Андреевна выпроводила его к слугам на кухню?..

— Я вам туда мозель носила.

— Шабли, мой друг, шабли! — со смехом поправил ее Жуковский.

— Так что Софи?

— По-прежнему мила и блистает… Она непременно велела вам кланяться. И еще просила передать, что в Ревеле видалась с вашими…

— В Ревеле? — вырвалось у Анны.

— Сказывала, что Энни [36] ваш — премилый и умный мальчик. И весь в маму: и глазками, и обличьем, и, представьте, манерами…

— О господи, не оставь меня!..

Какое-то время они молча стояли, застряв подле парников, в темных стеклах которых уже плескался живой фиолетовый отсвет неба. Вдруг у полусгнившей долбленой колоды, неизвестно как попавшей сюда, Жуковский увидал детскую лейку с белым слоненком на плоском боку. Он поднял ее, оглянулся на Анну.