Чтение онлайн

Однако, в отличие от МакКэндлесса, у меня есть в рюкзаке топографическая карта масштаба 1:63 346 (где сантиметр соответствует шестьсот тридцати трем метрам). Очень детальная, она указывает, что в восьмистах метрах вниз по течению, у жерла каньона, расположен водомерный пост Геологической Службы США. Другое отличие в том, что я здесь не один, а с тремя спутниками — жителями Аляски Романом Дайалом и Дэном Соули и калифорнийским приятелем Романа Эндрю Лиске. Водомерный пост не виден от пересечения тропы Стэмпид с рекой. Двадцать минут мы продираемся сквозь заросли елей и карликовых берез, и, наконец, Роман кричит: «Вот он! Там! Метрах в девяноста».

Мы подходим и обнаруживаем пересекающий ущелье стальной трос в два с половиной сантиметра толщиной, натянутый между четырех с половиной метровой вышкой с нашей стороны и каменным выступом на другом берегу, на расстоянии ста двадцати метров. Он был установлен в 1970 году, чтобы отслеживать сезонные колебания уровня Текланики. Гидрологи перебирались с берега на берег в алюминиевой корзине, подвешенной к тросу на шкивах. Из нее они спускали утяжеленную свинцом линейку для измерения глубины реки. Девять лет назад из-за проблем с финансированием станция была закрыта. Предполагалось, что корзина будет привязана цепью с замком к вышке на нашем берегу — со стороны шоссе. Однако когда мы поднялись на вышку, оказалось, что корзины там нет. Взглянув через реку, я вижу ее на противоположном берегу — со стороны автобуса.

Выяснилось, что местные охотники перерезали цепь, отвели корзину на противоположную сторону и закрепили там, чтобы посторонним было сложнее переправляться через Текланику на их угодья. Когда МакКэндлесс пытался выйти к шоссе год назад, корзина была там же. Если бы он знал об этом, одолеть реку было бы элементарно. Но, поскольку у него не было топографической карты, он не смог протянуть руку к своему близкому спасению.

Энди Горовиц, бегавший с МакКэндлессом в вудсонской команде по кроссу, считал, что Крис «родился не в том веке. Он жаждал больше приключений и свободы, чем современное общество может дать людям». На Аляске МакКэндлесс стремился бродить по земле, которой нет на картах. К 1992 году, увы, для географов больше не осталось белых пятен — ни на Аляске, ни в других уголках планеты. Но Крис, со своей отличающей его от остальных логикой, нашел изящное решение — он просто избавился от карты. В его собственному мозгу и более нигде, терра, таким образом, оставалась инкогнита.

Поскольку у него не было хорошей карты, трос над рекой тоже оставался инкогнито. Изучая грозное течение Текланики, МакКэндлесс, таким образом, ошибочно заключил, что достичь восточного берега невозможно. Решив, что путь к спасению отрезан, он вернулся к автобусу — вполне разумное действие с учетом незнания местности. Но почему он остался там и умер от голода? Почему в августе он вновь не попытался перейти реку, когда ее уровень понизился, и стала возможна безопасная переправа?

Озадаченный и обеспокоенный этими вопросами, я надеюсь, что ржавый каркас автобуса номер 142 прольет на это свет. Но чтобы его достигнуть, я должен переправиться через реку, причем алюминиевый вагончик привязан цепью на противоположном берегу.

Стоя на вышке, я пристегиваюсь к тросу горным карабином и начинаю подтягивать себя, перебирая руками — то, что альпинисты называют тирольским траверсом. Это оказалось более утомительным, чем я ожидал. Через двадцать минут, дотащившись, наконец, до противоположного берега, я ощущаю такую усталость, что едва могу поднять руку. Переведя дыхание, я карабкаюсь в корзину — прямоугольный алюминиевый вагончик шестьдесят сантиметров шириной и метр двадцать длиной, отстегиваю цепь и еду обратно, чтобы переправить своих спутников.

Трос заметно провис посередине, так что не успеваю я отцепиться от камня, как вагончик быстро разгоняется под тяжестью собственного веса и катится все быстрее и быстрее к нижней точке. Это была захватывающая поездка. Летя над речными порогами со скоростью пятьдесят километров в час, я невольно вскрикнул от страха, прежде чем осознал, что опасности нет, и взял себя в руки.

И вот все четверо — на западной стороне ущелья. Полчаса продирания сквозь стланик — и мы вновь на тропе Стэмпид. Шестнадцать километров, которые мы уже прошли от своих автомобилей к реке, были удобной, хорошо различимой утоптанной дорогой. Но последующие полтора десятка километров оказались совсем иными.

Поскольку весной и летом мало кто переправляется через Текланику, большую часть пути скрывают заросли. Сразу после реки тропа сворачивает на юго-запад, вдоль русла стремительного ручья. А поскольку бобры понастроили на нем своих плотин, путь проходит прямо через трехакровое стоячее озеро. Бобровые запруды никогда не бывают глубже, чем по грудь, но вода в них ледяная. Пока мы хлюпаем вперед, наши ноги баламутят ил, и со дна поднимаются отвратительные гнилые миазмы.

За верхним прудом тропа взбирается на холм, а перед тем, как снова углубиться в чащу, соединяется с извилистым, каменистым руслом ручья перед. Путь не слишком сложен, но напирающий с обеих сторон ольшаник навевает мрак и клаустрофобию. В липком зное колышутся тучи москитов. Раз в несколько минут их пронизывающее зудение заглушается отдаленным громом, прокатывающимся над тайгой от грозового фронта, затмевающего горизонт.

Колючий кустарник оставляет на моих щеках кровавые отметины. Попадаются кучки медвежьего помета, а однажды и свежие следы гризли — каждый в полтора раза длиннее моего ботинка, что заставляет меня изрядно нервничать. Ни у кого из нас нет ружья.

— Эй, Гриз! — кричу я, надеясь избежать случайного столкновения. — Эй, медведь! Мы просто идем мимо! Не сердись!

За последние двадцать лет я около двадцати раз был на Аляске — восходил на горы, плотничал, добывал лосося, работал журналистом, да и просто болтался без дела. Я провел немало времени в одиночестве, и мне всегда это нравилось. На самом деле, и эту поездку я собирался совершить один, и когда мой друг Роман напросился со своими приятелями, меня это раздосадовало. Тем не менее, сейчас я радуюсь их обществу. Есть что-то беспокойное в этом готическом ландшафте. Он кажется недоброжелательнее других, более отдаленных уголков штата, в которых я бывал — покрытых тундрой склонов Хребта Брукса, туманных лесов архипелага Александра, даже вымерзших, измученных ураганами высот массива Денали. И я сейчас чертовски счастлив, что не один.

В девять вечера мы проходим поворот тропы, и там, у небольшой просеки, стоит автобус. Сквозь колесные арки проросли розовые пучки кипрея, они поднимаются выше осей. Автобус номер 142 стоит у тополиной рощи, в девяти метрах от небольшого утеса, на возвышенности, под которой в реку Сушана впадает более мелкий приток. Это очаровательное местечко, открытое и залитое светом. Легко понять, почему МакКэндлесс выбрал его для базового лагеря.

Мы останавливаемся неподалеку от автобуса, и некоторое время смотрим на него в молчании. Краска поблекла и отслоилась. Некоторые окна отсутствуют. Сотни хрупких косточек валяются вокруг вперемешку с тысячами игл дикобраза — останки мелкой дичи, составлявшей основу питания МакКэндлесса. А на краю этой свалки костей лежит один большой скелет — тот самый лось, в убийстве которого Крис так раскаивался.

Когда я расспросил Гордона Сэмила и Кена Томпсона вскоре после того, как они обнаружили тело МакКэндлесса, оба настаивали — однозначно и без тени сомнений — что большой скелет принадлежал карибу, и они издевались над глупым юнцом, принявшим убитое животное за лося. «Волки слегка разбросали кости, — сказал мне Томпсон, — но было ясно, что это карибу. Парень просто не врубался, какого черта он там делает».

«Это определенно был карибу, — презрительно встрял Сэмил. — Когда я прочел в газете, что он думал, будто убил лося, то сразу понял, парнишка не с Аляски. Между карибу и лосем огромная, просто гигантская разница. Надо совсем не иметь мозгов, чтобы их перепутать».

Доверившись Сэмилу и Томпсону, опытным охотникам, добывшим множество лосей и карибу, я добросовестно описал ошибку МакКэндлесса в статье для «Аутсайд», тем самым подтвердив мнение бесчисленных читателей, что МакКэндлесс был до смешного плохо подготовлен, и нечего ему было вообще соваться в какую бы то ни было глушь, не говоря уже о просторах Последнего Фронтира. МакКэндлесс не просто погиб из-за собственной глупости, писал один из читателей с Аляски, но, к тому же, «масштаб его доморощенного приключения был столь мал, что выглядел жалко — поселиться в сломанном автобусе неподалеку от Хили, жрать птиц и белок, принять карибу за лося (что не слишком просто) … Парня можно охарактеризовать одним словом: неумеха».