Чтение онлайн

Разъ вечеромъ, когда старушка, по своему обыкновенію, сидла у ея постели и ласкала ее, Фанни призналась ей во всемъ, что у нея было на сердц. Старушка старалась отговорить ее отъ такихъ глупыхъ мыслей и только слезами и мольбами заставила ее дать слово, что она ни подъ какимъ видомъ не уйдетъ, изъ дома потихоньку.

Вотъ что случилось на слдующее утро посл этого разговора.

Фанни прогуливалась въ саду позади дома, гд было очень отрадно подъ тнью цвтущихъ деревьевъ, на которыхъ пли птички и вили свои гнздышки. Фанни думала о своей милой, умершей матери, которая давно уже покоилась въ холодной могил, и стало ей грустно, что мать не можетъ съ нею наслаждаться этимъ солнечнымъ свтомъ, этими нжными весенними цвтами, которые она бывало такъ любила. Тяжело стало на душ Фанни; она чувствовала себя такою одинокой, такою безпомощной. Никогда она не знала своего отца, никогда она не играла съ братьями и сестрами, какъ другія дти, и лишилась дорогого, обожаемаго бднаго существа, къ которому была привязана всею силою благовйной любви, лишилась даже не получивъ ея послдняго поцлуя. Фанни скрылась въ бесдку на краю сада, закрыла лицо руками и горько — горько плакала.

Вдругъ она почувствовала легкое прикосновеніе, къ своему плечу. Она оглянулась — мистеръ Броунъ стоялъ предъ нею. На нее устремлены были его глаза съ тмъ же серіознымъ и печальнымъ выраженіемъ, которое внушило ей при первой встрч съ нимъ такое глубокое довріе и которое она впослдствіи не разъ подмчала.

— О чемъ вы плачете, Фанни? сказалъ онъ, и его голосъ звучалъ мягче обыкновеннаго: — разв вамъ уже не нравится у насъ? Разв мистрисъ Джонсъ меньше нрежняго любитъ васъ? Не сказалъ ли я, не сдлалъ ли я чего такого, что оскорбило васъ?

— О! нтъ, нтъ, сэръ! отвчала Фанни: — вы такъ добры, вы слишкомъ добры ко мн. Я не заслужила этихъ милостей и вотъ почему мн такъ тяжело на душ.

— А еслибъ за то малое, что мы для васъ сдлали и хотимъ сдлать, вамъ приходилось бы благодарить брата и мать, тогда это не такъ тяготило бы васъ?

— Я думаю, что не такъ.

— А еслибъ нашелся человкъ, который считалъ бы за величайшее счастье въ жизни имть право заботиться о васъ, какъ мать заботится о своемъ дитят, служить вамъ опорою и защитою, какъ братъ охраняетъ многолюбймую сестру, отказали ли бы вы въ этомъ величайшемъ счасть такому человку? Могли ли бы вы не красня принимать изъ его рукъ все, что онъ могъ бы предложить вамъ?

Броунъ произносилъ эти слова такъ спокойно и серіозно, очень серіозно; не дрожалъ его голосъ, не дрожала его рука, которою онъ взялъ руку Фанни; и можетъ быть, именно эта спокойная сдержанность, надежное самообладаніе, которыя этотъ человкъ обнаруживалъ отнимали у нея въ эту минуту полную свободную безопасность.

Она не смла поднять глазъ на человка, стоявшаго предъ нею, не имла полнаго сознанія въ томъ, что ей надо длать; она чувствовала только, что въ эту минуту ршается судьба ея жизни.

Она хотла что-то сказать, но слова не выходили изъ ея сдавленнаго горла.

— И еслибъ этимъ человкомъ былъ я? продолжалъ Броунъ: — еслибъ я вамъ сказалъ: Фанни, будь моею женой! что вы мн отвчали бы?

Но Фанни ничего не могла отвчать. Слезы, горячія слезы душили ее. Броунъ схватилъ ее за об руки и притянулъ къ себ. Она положила голову къ нему на грудь, на которой разъ уже нашла успокоеніе, въ ту ночь, когда міръ мрачно давилъ ее, какъ въ могил.

Нсколько лтъ прошло съ того весенняго утра въ саду позади дачи, увитой плющомъ. Броунъ съ своею женой много путешествовалъ. Она видла свтъ и узнала людей, Изъ бдной двочки стала знатною дамой. У нея все было, что только льститъ сердцу женщины: высокое положеніе въ свт, богатство, красота — какъ по-крайней-мр увряли ее льстецы — и наконецъ высшее благо женщины — прекрасныя дти. А между тмъ — между тмъ ея вчно тревожное, вчно алчущее сердце не удовлетворено; ея гордое сердце, способное любить безгранично, требовало безграничной же любви. А будетъ ли Фанни такъ любима? Иногда ей кажется, что да, но чаще, гораздо чаще она не вритъ этому. Любовь ли это, настоящая ли это любовь, которая происходить отъ жалости? Можетъ ли такая любовь быть продолжительной? А съ другой стороны, не смерть ли любви то чувство, которое считаетъ себя обязаннымъ любить изъ благодарности? И не оковы ли благодарность? Можетъ ли свободная любовь носить цпи? И опять: любовь, скованная цпями благодарности, находитъ ли истинное довріе? Зачмъ Фанни принимаетъ со всхъ сторонъ обожаніе поклонниковъ, принимаетъ съ видомъ довольства, которое чуждо ей въ дйствительности? Зачмъ? знаетъ ли она сама, зачмъ это? Не затмъ ли, чтобъ чувствовать себя свободною, даже съ опасностью возбудить ревность въ своемъ муж? А онъ, по наружности такой холодный и спокойный, ревнивъ и подозрителенъ. Да и какъ можетъ это быть иначе въ-отношеніи опозоренной двушки, которую онъ подобралъ на улиц? Лучше бы ей пожить въ большомъ свт прежде чмъ сдлаться его женою. Нтъ; не могу я убдить себя, что вс богатства, которыми онъ меня окружаетъ, могутъ мн замнить свободу, которой я лишилась, прежде чмъ успла насладиться ею. Очень можетъ быть, что я и тогда бы его выбрала, но я сама бы выбрала его, онъ былъ моимъ избавителемъ, моимъ благодтелемъ — и выбора у меня не было... О Боже! Боже мой! къ чему это все приведетъ? Мысленно предвижу я, что эти нмые, безпричинные упреки не будутъ уже нмыми, безпричинными, и тогда невозможенъ будетъ никакой мостъ соглашенія чрезъ пропасть, которую мы сами себ выкопали. Теперь только я понимаю, что значитъ быть одинокою въ мір, безъ отца и матери, безъ братьевъ и друзей и даже безъ имени. У меня нтъ имени. Какая польза для паріи въ имени?.. Это доведетъ меня до сумасшествія... Часто мн сдается, какъ будто я уже съ ума сошла...

Два мсяца спустя.

Вотъ мы опять въ Германіи — не смю сказать, въ моемъ отечеств. Разв у паріи бываетъ отечество?

Неужели онъ дйствительно любитъ меня? Я знаю наврное, что желаютъ его возвращенія, что лордъ П* длаетъ ему блистательнйшія предложенія. Я вижу, какой борьбы ему стоитъ отказываться отъ поприща, на которомъ онъ при первыхъ бурныхъ шагахъ пожалъ такіе славные лавры. Могу ли я принять на себя такую отвтственность? Когда онъ нашелъ меня, въ то время она стоялъ уже на вершин власти; его отечество возлагало на него славныя надежды. Я сдлала его бездомнымъ скитальцемъ, который, не зная покоя, переносится изъ одной страны въ другую, изъ одного города въ другой. Онъ пожертвовалъ мн своею будущностью на государственномъ поприщ, онъ меня...

Пожертвовалъ! и опять все жертвы и жертвы! Я не требую отъ него жертвъ, ни тхъ, ни другихъ! Я не могла выносить лондонскаго воздуха, ни его томительныхъ сезоновъ, ни пустого однообразія его гостиныхъ, ни пыла и жару его нелпыхъ раутовъ. Не могла; кровь моей матери возмущалась противъ этого накрахмаленнаго величія, противъ этого кривлянья вжливости; я задохлась бы въ этой атмосфер... Ну такъ зачмъ же онъ не оставляетъ меня въ своемъ замк? зачмъ? Какое дло людямъ, счастливо ли мы живемъ, или нтъ? Долженъ ли онъ ради этого отъ всего отказаться: отъ привычнаго образа жизни, отъ своихъ надеждъ и честолюбія? Не для того ли, чтобъ бремя благодарности, которое онъ наложилъ на меня, еще боле тяготило бы меня? Въ какую пропасть я опять попала! Завтра же ему скажу, что мн понятно все, что въ душ его происходить, что ради меня онъ не долженъ уничтожаться отъ бездйствія, что довольно и того, если одинъ изъ насъ будетъ безроднымъ.

Онъ не хочетъ; онъ увряетъ, что жертвы никакой нтъ и что для Эдгара необходимо провести это лто въ Ницц. Когда же я настаивала, думая, что Эдгаръ со мною можетъ хать въ Ниццу, онъ посмотрлъ на меня и сказалъ: «Послушать насъ, такъ можно подумать, что мы ищемъ только повода, чтобъ разъхаться.» Онъ говорилъ это съ улыбкой, но въ глазахъ его была ночь, грозная ночь... Поводъ! Ну конечно! вдь я не понимаю даже благороднаго честолюбія мужчины. Я только притворяюсь, будто что-нибудь понимаю; притворяюсь, потому что это мн угодно, потому что я ищу только повода — повода разъхаться... Ну разумется! разумется!

Онъ не любитъ меня. Это не любовь, если она не основана на уваженіи, а можно ли уважать женщину, которой нельзя довриться даже въ самыхъ обыкновенныхъ обстоятельствахъ жизни... которой нельзя — ну да! нельзя вообще оказывать доврія? Оно и понятно: врность есть добродтель, и какъ всякая добродтель, есть достояніе породы; люди не пріобртаютъ добродтелей съ втра, по случаю; врные люди родятся изъ поколнія въ поколніе, какъ заводскія лошади. И какъ добродтели переходятъ изъ рода въ родъ; такъ и недобродтели переходятъ какъ наслдіе отъ отца къ сыну; изъ этого выходитъ, что джентльмэнъ можетъ происходить только отъ прямой линіи джентльмэна, а бдная танцовщица на маленькомъ театр можетъ быть матерью только безчестной женщины. Не такъ ли вы думаете, мистеръ Д.? По-крайней-мр взоръ, которымъ вчера вы удостоили меня, когда я хотла показать мистеру Уэсли нашъ нмецкій вальсъ, этотъ взоръ слишкомъ ясно выражалъ эти мысли.

Нтъ, онъ не любитъ меня! онъ никогда не любилъ меня! Что-то въ род страсти могъ онъ ощущать, и эту страсть, которая могла возмутить даже его холодную кровь — именно только такую страсть и могло возбудить такое существо какъ я — такую страсть я должна внушать и пылкому мальчику, для того чтобъ, вселивъ такую страсть, самой раздлять ее — ну конечно, оно и понятно! Да ужъ и есть ли въ томъ надобность? Для такого низкаго существа нужна ли даже страсть, чтобъ раздлять ее? О Боже! можетъ быть, я чрезчуръ уже несправедлива къ нему. Но разв могу я выносить такіе взгляды, которые мн теперь приходится довольно часто подмчать? И неужели мн могутъ запретить прекрасное находить прекраснымъ? Да, мистеръ Д., вашъ родственникъ Робертъ красивъ, очень красивъ — вотъ какъ ньюфоундлэндская собака, и я хочу съ нимъ поиграть какъ съ огромною, красивою собакой, которая предана своей хозяйк; онъ долженъ лежать у моихъ ногъ, когда я этого хочу; онъ долженъ осмлиться руки мои цловать, когда я этого хочу, долженъ — слышите ли, мистеръ Д. — долженъ!