Чтение онлайн

Работать с минами ночью, при свете переносных фонариков, под обстрелом было делом непростым. Снаряды рвались вблизи пирса и подводной лодки. Старшина минно-торпедной группы Ченский, командир отделения Царев, краснофлотец Нестерчук под руководством и при участии старшего лейтенанта Столова, не обращая внимания на обстрел, готовили мины и спокойно опускали их в шахты. «Поставим гостинцы фашистам к нашему празднику!» — шутили моряки.

Комиссар лодки Петр Петрович Иванов поспевал всюду: он был и в кузнице, и на складе боезапаса, и на продовольственном складе; он не давал никаких распоряжений и ничего не приказывал — просто разговаривал с людьми, и приход комиссара сразу вносил в дело бодрую струю, любая работа спорилась.

Лодка была готова к выходу в море точно в назначенный срок.

Все маяки в Финском заливе были погашены, а местоположение лодки должно быть всегда известно с максимальной точностью. Только тщательное ведение штурманской прокладки, математические расчеты и определения по различным приметным ориентирам могли обеспечить плавание по известным нам безопасным фарватерам. Эту кропотливую, жизненно важную работу должен выполнять человек, освобожденный от всех прочих дел, — штурман лодки. Но штурман «Лембита» неожиданно заболел. По моей просьбе на лодку прибыл флагманский штурман соединения В. П. Чалов — грамотный моряк, очень спокойный [132] человек. Теперь я был уверен — штурманская часть в этом ответственном походе не подведет.

Шел мокрый липкий снег. Кронштадтские гавани и рейды покрылись молодым льдом. Буксирных судов и тральщиков на базе не оказалось, вывести лодку в море было некому. Ломая лед своим прочным форштевнем, «Лембит» вышел за ряжи Большого Кронштадтского рейда. Дальше была чистая вода. К месту минной постановки часть пути прошли в темное время суток над водой.

С рассветом, идя на перископной глубине, вошли в пролив. Глубины здесь небольшие, едва доступные для постановки мин из подводного положения лодки. Вот поползли вниз первая, вторая мины. Старшины групп Ченский и Посвалюк отлично обеспечили минную постановку, все мины безотказно вышли из шахт. Боцман Дмитриев удерживал лодку точно на заданной глубине, а рулевой Корниенко четко выполнял приказания об изменении курса лодки.

Трудно было маневрировать на узком фарватере, но теперь корабли врага безнаказанно здесь не пройдут. Двадцать грозных «гостинцев» затаились в глубине. Это наша помощь осажденному Ленинграду.

Я осмотрел в перископ водную поверхность и убедился, что всплывших мин нет. Взяв пеленги на хорошо видимые береговые ориентиры, уточнил место постановки мин. Противник нас не обнаружил. Постановка мин прошла скрытно, что было особенно важно. Пора возвращаться на базу.

Флагштур Чалов отлично справился со своей задачей. Вскоре на траверзе лодки показался Толбухин маяк. О форштевень лодки со звоном ударились крепкие льдины гладкого, как стекло, льда. Мороз усиливался, кромка льда быстро перемещалась на запад. Во льду движение лодки замедлилось, но к полуночи мы были в Кронштадте.

Встречавший нас начальник штаба бригады капитан 1 ранга Л. А. Курников поздравил экипаж с благополучным возвращением, отличным выполнением [133] боевого задания и передал приказание через сутки приготовить лодку к перебазированию в Ленинград.

К этому времени вся Невская губа была уже затянута льдом. В таких условиях проводка лодки должна была осуществляться мощным буксиром или ледоколом, но все ледоколы и буксиры были заняты другими операциями. Пришлось пробиваться в Ленинград своими силами. Морской канал, как и Кронштадтские гавани, находился под наблюдением противника. Едва наши суда начинали движение, фашистская артиллерия открывала огонь. Форты и артиллерия кораблей, стоявших в Кронштадте, отвечали огнем не меньшей интенсивности, И вот под такой дуэлью приходилось совершать переход.

Отойдя от пирса, лодка медленно разворачивалась в битом льду. Под форштевень попала особенно крепкая льдина, которая не раскалывалась и не отжималась в сторону. В это время разорвался снаряд у правого борта лодки, за ним второй — у кормы, а мы никак не могли сдвинуться с места. Третий снаряд упал вперед» лодки и разрушил мешавшую нам льдину. «Лембит» рванулся вперед, и четвертый снаряд угодил как раз туда, где мы только что стояли. Но лодка уже успела подойти под прикрытие каменной стенки гавани. На полном ходу миновали Малый рейд и наконец вошли в Морской канал.

Подвижка льда сбивала лодку с курса. Штурманский электрик Панов докладывал на мостик: «Эхолот показывает: под килем один метр, полметра...». С большим трудом удавалось вывести лодку на фарватер, дизели работали с полной нагрузкой.

Занятый фашистами южный берег по-прежнему громыхал орудийными раскатами, над руинами Петергофа взлетали яркие белые ракеты. Они освещали не только берег, но и весь Морской канал. Снаряды часто рвались близ лодки, забрасывая нас ледяными осколками. Что бы не попасть в артиллерийскую вилку, приходилось идти переменными ходами. Внезапно дизели стали глохнуть. Движение лодки замедлилось, и, зажатая со всех сторон плотной ледяной кашей, [134] она совсем остановилась. Кингстоны, через которые подается вода для охлаждения дизелей, забило ледяной шугой. Неужели здесь, у своих родных берегов, у входа в закрытую часть Морского канала, суждено погибнуть лодке?

Инженер-механик Сергей Алексеевич Моисеев не растерялся. Под его руководством старшина группы мотористов Грачев, моторист Шеханин и трюмный Расторгуев стали продувать кингстоны и очищать их ото льда. А между тем стоявшая во льду лодка представляла отличную мишень для вражеских артиллеристов.

Чтобы вырваться из ледового плена и предотвратить неминуемую катастрофу, дали полный форсированный ход под электромоторами. Лодка как бы нехотя, скрипя бортами по сжимавшим ее ледяным торосам, двинулась вперед и постепенно набрала скорость. Снаряды рвались за кормой. Все ближе спасительные дамбы Морского канала. На мостик доложили, что дизели готовы к работе. Моторная группа Грачева в считанные минуты возвратила их к жизни.

«Стоп моторы! Дизелям полный вперед!»

От быстрого хода лед стал вползать на були и даже на палубу лодки. Очередная ракета врага ярко осветила нам вход в канал между дамбами.

На рассвете 7 ноября 1941 года, преодолев тяжелый лед, «Лембит» вошел в Неву.

Боевые походы нелегкого сорок первого года закалили и сплотили экипаж лодки, подготовили нас к выполнению более сложных задач. Мы гордились тем, что успешно выполнили задание по минированию морских подходов к Ленинграду, перехитрили врага на переходе к городу Ленина, выиграли схватку со льдом.

Фашистские корабли не смогли пройти безнаказанно по заминированному нами фарватеру в проливе [135] Бьёрке-Зунд. Через несколько дней после постановки заграждения на наших минах подорвались вражеские тральщик и посыльное судно.

На зиму лодка приютилась у пирса судоремонтного завода. После походов требовался ремонт многих механизмов.

Почти весь завод стоял. Не было топлива, не хватало людей. Сквозь рамы с выбитыми стеклами в опустевшие цеха врывался ледяной ветер. В немногих действующих цехах окна забили фанерой, картоном или просто заткнули тряпками. Но в темноте не поработаешь, а электричества не было. В ход пошли, аккумуляторы. С первых чисел декабря рабочие завода Кудинов и Хорош начали приносить на лодку для зарядки электробатареи. Энергию их расходовали бережно, включали маленькие лампочки у самых станков, но все же в цехе стало веселее. Однако работать в полную силу люди уже не могли — сказывалось систематическое недоедание.

Рассчитывать на большую помощь завода не приходилось. Военный совет флота поставил перед нами боевую задачу: отремонтировать подводную лодку силами личного состава и к 15 мая 1942 года ввести ее в строй, быть готовыми к боевым действиям в Балтийском море.

Личный состав лодки разместили на береговой базе. На лодке оставалась круглосуточная дежурная вахта, а экипаж приходил на лодку к началу рабочего дня, который продолжался с семи утра до девяти часов вечера. Переход на завод занимал 15–20 минут. Улица, по которой приходилось идти, обстреливалась фашистской артиллерией. Ходили по стороне менее опасной при обстреле, а на противоположной стороне к весне 1942 года каждый дом был отмечен тяжелым снарядом. Помнится, когда мы в декабре шли на завод, снаряд попал в один из домов, между окнами четвертого этажа. Появился огромный пролом, через который была видна вся комната. Красивые тяжелые шторы остались висеть на карнизах. Они хлопали на ветру, а их металлические колечки [136] вызванивали жалобную песню. За зиму от штор остались лишь коротенькие лохмотья, и звон колечек стал слабее. Этот аккомпанемент соответствовал ритму нашего движения: к весне на переход к заводу экипажу требовалось в два раза больше времени, чем в начале зимы, хотя нам казалось, что мы идем бодрым строевым шагом.