Чтение онлайн

В экипаже было восемь членов партии и семь кандидатов в члены ВКП(б), двадцать один комсомолец. Минер И. Авилов и командир отделения гидроакустиков В. Афанасьев перед боевым походом подали заявления с просьбой принять их в ряды Ленинского комсомола. Поэтому экипаж «Калева» по праву можно считать партийно-комсомольским. Имена всех заслуживают быть высеченными на граните памятника подводной лодке «Калев», который будет установлен [288] в Кадриорге рядом с Краснознаменной подводной лодкой «Лембит».

А что же сталось с Шурочкой?

После опубликования 31 октября 1981 года в газете «Молодежь Эстонии» моего очерка «Последний поход «Калева» в Ленинград приехала группа школьников кружка «Красный следопыт» при Таллинском Дворце пионеров во главе с руководителем — учительницей Ольгой Николаевной Марченко. Более двух лет красные следопыты вели поиск, собирая материал об экипаже «Калева» по адресам мест призыва и жительства, который я им ранее выслал. Они разыскали многих родных погибших калевцев, получили от них фотографии и разные реликвии для своего музея. Дотошные кружковцы нашли невесту командира «Калева» Бориса Нырова Шурочку — Александру Ивановну Осипову.

Таллинцы приехали в Ленинград, чтобы побывать в Центральном военно-морском музее, продолжить поиск и передать отчет о проделанной работе. И вот у меня в руках адрес.

4 ноября 1983 года в пасмурный ветреный день мы с женой пересекли парк Кадриорг и подошли к небольшому красивому, стоящему в глубине садика двухэтажному белокаменному коттеджу на улице Мяэкальда. На звонок, не спрашивая, нам открыла парадную дверь пожилая женщина среднего роста, одетая в темное плюшевое пальто.

— Здравствуйте. Вы Александра Ивановна Осипова?

— Да, это я.

— Простите за беспокойство, я командир подводной лодки «Лембит» Матиясевич. Мы с женой хотели с вами поговорить.

— Пожалуйста. Пройдемте наверх.

По крутой узенькой внутренней лестнице в два марша мы поднялись на второй этаж.

— Нет, нет, не раздевайтесь. У меня холодно. Я вас приму в большой комнате. Я живу сейчас в маленькой — там теплее, но ужасный хаос, ведь я вот-вот [289] должна переехать в государственную квартиру. Дом подлежит сносу, так как здесь проложат теплоцентраль.

В большой светлой комнате окнами в парк по всему было видно, что хозяйка готовится к переезду. Часть мебели была обвязана ветошью, стояли упакованные чемоданы. Мы сели у круглого столика.

— Скажите, пожалуйста, вы были знакомы с командиром подводной лодки «Калев» Борисом Ныровым?

— Да... Это было очень давно. Прошло сорок три года с того дня, как мы в ноябре сорокового познакомились. Но тот день, как, впрочем, и все дни, когда мы были вместе, я хорошо помню. У соседей играл патефон, у них были хорошие пластинки. Мы жили с мамой скромно, и мне захотелось послушать музыку. Когда я вошла в комнату, там был молодой командир в морской форме. Хозяйка квартиры нас познакомила. Как-то сразу мы почувствовали взаимную симпатию. Вот с того дня все свободное время, а его у Бориса было мало — он только что вступил в командование подводной лодкой — мы проводили вместе. Весной сорок первого, перед отходом лодки из Таллина, Борис сделал мне предложение. Мы с мамой всё обсудили и решили сыграть свадьбу там, где будет базироваться лодка. Но больше мы с Борисом так и не виделись. У меня сохранилась только открытка. Сейчас найду. Вот, прочтите.

— Письмо из Либавы пришло, но, к сожалению, сберечь его не удалось. — У Александры Ивановны навернулись слезы, и она замолчала.

Несколько часов мы провели в тихой беседе. Рассказывая о пережитом, Александра Ивановна иногда не выдерживала и плакала, уткнувшись в платок. Подчас и мы с женой едва сдерживали слезы. [290]

После оккупации Таллина гитлеровцами Шурочка с матерью жили выменивая продукты на вещи. Потом ей удалось устроиться на частную фабрику. Работала в конвертном цехе. Грузчиками там были советские военнопленные. Один из них — худой, высокий, совсем еще юноша, — привлек ее внимание. С каждым днем силы его таяли. Шура передавала ему тайком то кусок хлеба, то еще что-нибудь съестное. Однажды (Александра Ивановна запомнила тот день — 3 июня 1944 года) пленный взвалил на спину тяжелый тюк, пошатнулся и упал, ударившись головой о цементный пол. Кровь хлынула изо рта. Шура бросилась на помощь с тряпкой, намоченной в холодной воде.

— Как ты смеешь помогать этому паршивому большевику, ведь он наш враг? — заорала тут же появившаяся надсмотрщица.

Шура не сдержалась:

— Фашисты — наши враги, а не советские люди...

Пленный умер на ее руках. На другой день рано утром Шуру увезли в гестапо. К ней уже давно присматривались. Возможно, кто-то донес, что у нее в доме в начале войны видели постороннего мужчину, который потом исчез. Во время оборонительных боев под Таллином в 1941 году был подбит танк. Шуре удалось спрятать у себя дома раненого танкиста Николая Федосюткина. Через некоторое время она переправила его к своей знакомой Маал Хермелине в деревню Витала. В конце года танкист ушел из деревни в надежде перейти через линию фронта. Больше Шура ничего о нем не знала.

— Но вот неожиданно, как и вы сегодня, — продолжала Александра Ивановна, — в шестьдесят девятом году Николай Федосюткин разыскал меня. Ему удалось пробраться к своим, и он снова сражался с врагом. А вовремя визита ко мне он работал лесничим на Урале.

Полтора месяца продержали Александру Ивановну в тюремной одиночке, а потом вместе с другими заключенными отправили на пароходе в Данциг. Александра Ивановна стала узником номер 64 866 концлагеря [291] Штутгоф, находившегося в двадцати шести километрах от Данцига. Ее причислили к политическим заключенным и отметили краевым матерчатым знаком на груди.

— Ежедневно в шесть утра устраивались проверки на открытом плацу, — рассказывала Александра Ивановна, — где врач определял пригодность к работе. Непригодных оставляли в лагере, а когда работавшие возвращались, тех уже успевали отправить в крематорий. Так же поступали и с детьми, которых по прибытии в лагерь отбирали у матерей. Среди заключенных были русские, поляки, эстонцы, латыши. Евреев содержали в отдельном бараке. Однажды рано утром из этого барака стали выбегать женщины и бросаться на проволоку стоком, которой был окружен лагерь. Они узнали, что днем их должны увезти на уничтожение в газовых камерах. Они предпочли мгновенную смерть мучительной.

Не знаю, можно ли считать охранников в лагере нормальными людьми. Особенно выделялся эсэсовец Отто. Он всегда был под хмелем, а когда напивался, устраивал развлечение: натравливал овчарку Буми на очередную жертву и любовался тем, как его любимица загрызала заключенного насмерть.

Весной 1945 года заключенных начали отправлять из лагеря на запад. Последнюю партию в несколько сот человек 26 апреля отправили в порт и загнали в трюм большой баржи. По сильной качке и ударам волн догадались, что баржу вывели в море. Вскоре фашисты бросили баржу на произвол судьбы. Десять дней ее носило по волнам. Без пресной воды и пищи многие не выдерживали и бросались в море.