Чтение онлайн

— На стульчаке сидеть нельзя, перейдите на стул, — настойчиво повторил надзиратель.

Нервы мои стали напрягаться.

— Я не уйду с этого места, — ответил я, — здесь я никому не мешаю.

— Вы не подчиняетесь моему приказу. Я доложу дежурному помощнику.

Форточка закрылась. Надзиратель меня больше не тревожил. На поверке дежурный помощник объявил мне:

— Завтра вы будете лишены горячей пищи. Приказания дежурного должны беспрекословно исполняться.

Я решил ни в какие разговоры с администрацией не вступать, а молча устанавливать в камере свои порядки, невзирая на репрессии.

На следующее утро надзиратель открыл форточку и подал мне воду и хлеб. Я не взял. Тогда надзиратель открыл дверь и поставил хлеб с водой на стол. Я долго ходил по камере и обдумывал создавшееся положение. Надо было готовиться к неизбежной борьбе. Условия новой «системы» требовали от меня новых методов защиты и наступления. В прошлом борьба в иркутской тюрьме проходила в условиях хотя и тяжелого, но беспорядочного режима. Тогда администрация не всегда находила способы систематической борьбы с «непокорными». Теперь же было иначе: тюремщики изводили заключенных, воздействуя на их психику, не выходя из пределов вежливости, без шума, последовательно, по строго выработанному плану. Поэтому и ответная тактика должна быть иная: упорная, спокойная и настойчивая.

За долгие годы тюремной жизни у меня выработалась привычка думать на ходу. Я мог целыми часами шагать по камере, погруженный в думы, не замечая времени. Новая иркутская одиночка была слишком тесна, и долго ходить по ней я не мог. Покрутившись немного, я подошел к окну и, не переставая думать, смотрел на небо. Опять в «волчок» послышался стук надзирателя.

— Отойдите от окна.

Я молча продолжал стоять. Надзиратель повторил: =- Отойдите от окна. У окна стоять не полагается,

Я не отозвался и продолжал стоять.

— Я принужден буду доложить начальнику.

Я продолжал стоять. Надзиратель ушел.

На вечерней поверке дежурный помощник объявил мне, что я вновь лишаюсь горячей пищи. Я ничего ему не сказал.

На следующий день меня вывели на прогулку.

У выхода стояло несколько человек в очереди. Я подошел и стал позади. Открылась дверь, и мы в сопровождении надзирателя вышли во двор. За нами вышел и старший надзиратель. На дворе был небольшой круг для прогулки. Выйдя на дорожку, заключенные пошли по ней друг за другом. Я остановился.

— Идите, идите, останавливаться нельзя!

— Я по кругу гулять не буду.

— Как не будете? Зачем вышли на прогулку?

— Я не знал, что у вас тут круг.

Надзиратель растерянно развел руками.

— Отведите его в камеру, — распорядился старший, — он все равно по кругу гулять не будет.

Меня отвели обратно в камеру.

Шагая по одиночке, я стал потихоньку напевать и невольно прислушивался. Надзиратель постучал:

— Перестаньте петь.

Не обращая внимания, я продолжал вполголоса напевать.

— Если вы не перестанете, я позову помощника.

Не отвечая надзирателю, я продолжал напевать. Надзиратель ушел. Через некоторое время открылась дверь, вошел помощник начальника тюрьмы.

— Почему вы кричите?

— Я не кричу, а очень тихо напеваю. Полагаю, что никому не мешаю.

— Вам было объявлено, что петь запрещено.

— Вы лишили меня книг, горячей пищи. Что же мне делать? Остается только петь.

— Не советую. Переведем на карцерное положение. Начальник может дать тридцать суток.

— Меня это не пугает. Я буду нарушать все ваши правила, пока вы не оставите меня в покое.

Помощник с удивлением посмотрел на меня и, ничего не сказав, ушел.

Угрозу свою помощник осуществил: меня перевели на семь суток на карцерное положение. Койку замкнули и предоставили мне устраиваться, как я хочу. Выручал меня тот же стульчак. Это было убежище, на котором я проводил долгие ночи. Надзиратель иногда заглядывал в «волчок». Хотя я и напевал, надзиратель меня не окликал.

Я решил добиться хотя бы минимума свободы.

По окончании карцерного срока мне дали горячую пищу и открыли койку. Нарушений «порядка» я все же не прекращал. Помощник объявил мне:

— Если вы будете продолжать нарушать установленные правила, мы дадим вам четырнадцать суток карцера.

— Я буду нарушать все, что меня стесняет, — успокоил я помощника.

Через день мне объявили, что я перевожусь на карцерное положение на четырнадцать суток. Самым неприятным было отсутствие постели. Пол был цементный, холодный, спать на нем невозможно. На стульчаке приходилось сидеть скрючившись: сильно уставали ноги и болела спина.

К концу первой недели моего наказания меня вызвали в суд. Прокурор вменял мне в вину, что я был инициатором побега. Я же вообще отрицал свое участие в этом деле.

— Вы признаете себя виновным в том, что участвовали в прорытии подкопа?

— Нет, не признаю. Я в подкопе не участвовал.

— Из материалов видно, что в камере, где вы находились, была прорезана половица деревянного пола, и, кроме того, когда вас вывели из камеры в коридор, с вас свалились кандалы и наручни, которые были, видимо, перепилены.

Я возразил.

— О перепиленной половице и проломанной стене я ничего не знаю. Это, наверно, было в другой камере. Когда меня вывели в коридор, кандалы у меня не свалились. Из-за отсутствия ремня я держал их руками, а когда вышел в коридор, опустил кандалы, они и упали на пол, но не свалились с ног.

— Позовите свидетеля Магузу, — приказал прокурор.

Вошел бывший помощник начальника тюрьмы Магуза. Он давно уже оставил службу в тюремном ведомстве и перешел на железную дорогу.

— Свидетель, расскажите нам, при каких обстоятельствах вы обнаружили Никифорова в момент вскрытия подкопа?

Магуза в общих чертах рассказал картину обыска и в заключение подтвердил:

— Когда Никифорова вывели в коридор, у него свалились кандалы.

— Скажите, свидетель, Никифоров был тогда приговорен к смерти?

— Да, был приговорен.

— Скажите, у смертников отбирали на ночь ремни, что поддерживают кандалы?

— Да, существовало такое правило: ремни на ночь отбирались, чтобы приговоренный не мог покончить самоубийством.