Чтение онлайн

Политический коллектив имел свой устав. Руководство коллективом захватил эсер Е. М. Тимофеев. Он вел коллектив по пути примиренчества с администрацией, вводившей систему жестоких и унизительных репрессий против политических каторжан.

По совету Тимофеева большинство коллектива отказалось от демонстрации революционной ненависти и презрения к начальнику главного тюремного управления Сементковскому, к этому палачу, который собирался посетить тюрьму. Лишь небольшая группа заключенных во главе с большевиками протестовала против этого решения и оставила за собой свободу действий в отношении Сементковского.

Староста коллектива возглавлял старостат — группу старост политических камер. Кроме старостата, коллектив избирал свой суд, который выносил решения по различным конфликтам, возникавшим среди членов коллектива. Решения суда были для всех обязательными и могли быть отменены только постановлением всего коллектива. Существовали также приемочная комиссия, в задачу которой входило рассмотрение заявлений заключенных, желающих вступить в коллектив, ревизионная комиссия, наблюдавшая за расходованием средств коллектива. Библиотечная комиссия снабжала политических новейшей литературой и газетами. Кроме камерного старосты, выбирался политический представитель для переговоров с администрацией; он входил в старостат. Когда кухонным старостой назначался представитель политического коллектива, он следил за тем, чтобы продукты были хорошего качества и полностью выдавались администрацией, чтобы их не воровали.

Внутренние взаимоотношения в коллективе регулировались уставом и обычаями. По уставу членами коллектива могли быть революционеры, безотносительно к их партийной принадлежности, попавшие на каторгу «за борьбу против существующей системы политического и экономического угнетения».

Каждая организованная группа в коллективе признавалась уставом «автономной в своей внутренней жизни, поскольку это не нарушает устава».

В коллектив могли вступать революционеры, не опорочившие себя. Устав так определял отношение коллектива к опороченным лицам: «Лица, подавшие прошение о помиловании или смягчении своего наказания, партийные, в коллектив совершенно не принимаются, а беспартийные же — только в том случае, если они были реабилитированы судом, действующим при коллективе».

Уставными положениями определялись отношения руководства коллектива с администрацией. Это обстоятельство служило предметом борьбы внутри коллектива. Большевики требовали таких отношений с администрацией, на примере которых воспитывалась бы революционная непримиримость коллектива. Они были против всяких компромиссов. Однако большинство заключенных склонялось к некоторым компромиссам с администрацией.

Политика коллектива определялась его партийным составом, в котором преобладали эсеры и меньшевики. За ними шли пепеэсовцы, бундовцы, польские националисты. Большевики составляли меньшинство. Основная часть арестованных большевиков находилась в каторжных централах европейской части России и до Александровского централа многие из них еще не дошли. Группа большевиков (восемь человек) находилась в четырнадцатой камере; десять товарищей были рассеяны по другим камерам.

Отдельно от коллектива стояла группа анархистов. Рекламируя свою «революционную непримиримость», они все же ни разу не вступили в конфликт с администрацией. Анархисты были шумливы и пустозвонны и противопоставляли себя коллективу.

Мысли о побеге я не оставил и решил использовать все возможное для этого. Из одиночки организовать побег было трудно. Я решил добиваться поселения в одиннадцатую камеру, ту, что рядом с мастерскими.

Там находилась солдатская молодежь, ребята хорошие.

Я попросился на прием к начальнику тюрьмы и заявил ему о моем желании перейти в общий корпус.

— К политическим?

— Нет, я хочу в солдатскую камеру.

— К солдатам? Вы разве солдат? Дайте мне дело Никифорова, — обратился он к канцеляристу.

Тот принес мое дело. Начальник стал его просматривать. Перелистывая дело, он качал головой:

— Ну, ну… У вас такое, что вам придется пока остаться в одиночке…

— Я настаиваю, чтобы вы перевели меня.

— Настаиваете… Уведите его.

Дело осложнилось. Мой «послужной список» был в таком состоянии, что вступать в пререкания с начальником не имело никакого смысла.

Через несколько дней я снова попросился на прием к тюремному начальству. Но меня принял уже не начальник, а его первый помощник Сосновский. Перед ним лежало мое дело.

— Ну что, Никифоров?

— Я насчет перевода меня в общую камеру.

— В общую камеру? Дело-то у вас уж больно засорено… И шалости насчет побегов… А главное — бунтуете вы. Если дадите обещание не повторять того, что вы делали в иркутской тюрьме, тогда, пожалуй, можно будет перевести.

— Как же я могу вам это обещать? Если вы здесь со мной будете поступать так же, как поступали в иркутской тюрьме, я принужден буду бороться. Если же здесь меня трогать не будут, то у меня не будет причин, как вы говорите, «бунтовать».

— Ну что же, я доложу начальнику. Если он разрешит, переведу.

Начальник централа Снежков дал согласие на мой перевод. Вскоре меня перевели в одиннадцатую камеру, к солдатам.

Два с лишним года тяжелой, напряженной борьбы с тюремщиками выработали во мне состояние постоянной настороженности. Но когда я очутился в общей камере, среди людей, приветливо меня встретивших, я почувствовал, что, наконец, освободился от того, что беспрерывно меня давило, угнетало. Напряженность прошла.

Целыми днями лежал я на своем жестком матраце. Только в обед да утром и вечером на поверках я вместе со всеми становился в ряды. Глаза помощника или старшего надзирателя равнодушно скользили по мне.

Состав солдатской массы в камере был почти однороден как по возрасту, так и по социальному положению и по виду преступлений, которые в основном сводились к нарушениям воинского устава: уход с поста, побег со службы и т. п. Невыносимые условия воинской службы, изуверский режим солдатчины, озлобление против нее толкали солдат на преступление.

Молодые, здоровые, полные энергии и сил, эти люди надеялись скоро вернуться к земле, на фабрику, к станку… И все их разговоры сводились к этому.

Я близко подружился с двумя молодыми солдатами: Севастьяновым и Грицко. Севастьянов был маляр, москвич, черноватый, с немного вздернутым носом, среднего роста, бесхитростный, откровенный. Из-за неграмотности он считал себя человеком, ни к чему не способным, и весьма тяготился этим.

— Ни к чему меня применить нельзя. Только кистью махать и могу, — говорил он.

Грицко был украинец, с хорошим открытым лицом, карими глазами, черными взметнувшимися бровями. Характер у него был совсем иной, чем у Севастьянова. Грицко знал себе цену, был серьезен в суждениях, и в то же время улыбка не сходила с его лица. Подвижность его была изумительна. Он никогда не сидел без дела. Имел приятный голос и любил напевать песни. Самой любимой его песней была: «Сижу за решеткой в темнице сырой, вскормленный на воле орел молодой…»

Грицко попал на каторгу за убийство — то ли офицера, то ли фельдфебеля. Когда его спрашивали, он отвечал коротко: «Убил одну сволочь», насупливался и становился мрачным.