Чтение онлайн

— Вы не помните, были тогда у обвиняемого отобраны ремни?

— Да, несомненно, были отобраны.

— А возможно ли, что когда обвиняемого вывели в коридор и он, держа кандалы руками, опустил их, вам показалось, что они свалились?

Магуза задумался и потом неуверенно ответил:

— Допускаю такую возможность.

Что заставило Магузу сказать так? Действительно ли он забыл все, или, не будучи больше связан с тюрьмой, не был заинтересован в моем обвинении?

Участники побега, имевшие приговоры к каторге без срока, приняли вину на себя и отрицали нашу — «срочных» каторжан — «вину». Суд признал бессрочных виновниками и присудил их к трем годам заключения по совокупности, а нас, срочных, оправдал.

Иркутская тюремная администрация с первой же партией выпроводила меня обратно в Александровский централ. Скоро я опять оказался на старом месте,

В четырнадцатой камере мне сообщили, что едет новый начальник каторги, а Снежков покидает свой пост, его переводят куда-то с повышением. Это известие сильно взволновало политических каторжан. Считали, что с приходом нового начальника начнутся более жестокие репрессии. Большинство коллектива политических, воспитанное эсеро-меньшевистским руководством на компромиссах, не было готово к упорной борьбе и не знало, как себя вести в случае «осложнений».

Новый начальник тюрьмы Никитин до назначения в Александровский централ служил начальником николаевской тюрьмы, а затем начальником арестантских рот в Харькове, где установил весьма жесткий режим. Харьковские арестантские роты были знамениты тем, что там людей пороли за всякую малую провинность. По-видимому, Никитин был на хорошем счету у начальства, если ему вверили один из крупнейших каторжных централов.

Четырнадцатая камера решила приготовиться к борьбе.

Однако, вопреки ожиданию, встреча с новым начальником прошла благополучно. Когда Никитин входил в уголовные камеры, там громко раздавался его резкий голос:

— Здорова!

Уголовные дружно отвечали:

— Здравия желаем, ваше высокородие!

Когда он входил в камеры политических, то говорил нормально:

— Здравствуйте.

В ответ ему раздавалось недружно:

— Здравствуйте.

Перед четырнадцатой камерой он задержался. Старший помощник что-то тихо рассказывал ему.

С нами он поздоровался, взяв под козырек, и сказал: «Здравствуйте».

Мы ответили вразброд и не все.

Никитин ничего не сказал, оглядел камеру и вышел. Он был невысокого роста, со светло-рыжеватыми усами, подстриженный ежиком; на левой его руке была надета черная перчатка, видимо, нехватало нескольких пальцев.

После его ухода все облегченно вздохнули. Вести борьбу с администрацией в условиях каторги — дело нелегкое. Еще тяжелее ожидать начала этой борьбы. Поэтому всех обрадовало, что встреча с начальником прошла гладко.

— Что-то мягко стелет, каково спать будет? — сказал один из каторжан, ведший «летопись» каторги.

Заключенные заговорили:

— Возможно, что он такую директиву получил. Нерчинские события даром не прошли, да и война…

Пришел староста коллектива. Все бросились к нему:

— Ну, как у вас там прошла встреча?

— Против ожидания, все прошло гладко, ни одного инцидента. Никитин долго оставался в мастерских, подробно знакомился с постановкой дела. Это хороший признак.

Несмотря на благоприятную встречу, все ждали перемен. Но проходили дни, а режим централа не менялся. Надзиратели в первые дни подтянулись было, стали придирчивее, но потом все вошло в прежнюю колею.

Встретив однажды, во время уборки на дворе, старшего надзирателя, я спросил его:

— Ну, как новый начальник? Перемены какие-нибудь замышляет?

— Пока нет. Все мастерскими занят. Говорит, что они плохо поставлены и мало дохода дают.

Внимание нового начальника к мастерским было нам наруку. Это давало перспективу использования мастерских как орудия борьбы против репрессий, если начальник вздумает применять их против политических.

Провозившись месяц с приемкой централа и мастерских, Никитин уехал в Иркутск, где получил крупный заказ от военно-промышленного комитета на лазаретное имущество. Этот заказ обеспечивал полную нагрузку мастерских. Тот факт, что Никитин ограничился заказом только на лазаретное имущество, свидетельствовал о том, что новый начальник был информирован о борьбе внутри коллектива заключенных.

Второй год войны ознаменовался значительным притоком в централ политических заключенных. Опять сильно повысился интерес к политическим вопросам. Учитывая это, четырнадцатая камера снова подняла вопросы о тактике коллектива: о «честном слове», о получении помощи от буржуазных организаций и т. д. Мы, большевики, стремились вырвать рабочую часть коллектива из-под влияния эсеров и меньшевиков.

После бурного обсуждения всех этих вопросов в четырнадцатой камере наша большевистская группа добилась согласия большинства камеры поставить их на обсуждение всего коллектива. Эсеры и меньшевики выступили против этого и большинством голосов провалили предложение четырнадцатой камеры.

Тогда мы поставили перед четырнадцатой камерой вопрос о создании самостоятельного коллектива. Мы не скрывали, что это чревато большими последствиями, что может усилиться нажим со стороны администрации. Но мы считали необходимым сделать это.

После нескольких дней дискуссии внутри камеры и бесплодных переговоров со старостатом коллектива наша камера вынесла решение: «Если коллектив не изменит свою политику, четырнадцатая камера выходит из коллектива».

Угроза раскола вызвала среди политических заключенных возбуждение. Рядовые члены коллектива потребовали, чтобы руководство нашло возможность соглашения с четырнадцатой камерой. Начались переговоры. Они длились несколько дней и ни к чему не привели. Тогда эсеры и меньшевики предложили создать «верховный суд» коллектива и передать все принципиальные разногласия на его решение. Четырнадцатая камера согласилась, но оговорила, что вопросы должны решаться не большинством, а в порядке соглашения. Таким образом, и в этом случае мы оставляли за собой свободу действий.

Из четырнадцатой камеры в «верховный суд» были делегированы три представителя. Троих выделили остальные камеры, в их числе — старосту коллектива.

Два месяца длилась борьба в «верховном суде». Формулировки отвергались то той, то другой стороной. Весь коллектив жил в напряжении. Дискуссии вели в камерах и мастерских. Значительная часть рабочих поддерживала четырнадцатую камеру.

В результате длительной дискуссии нашей делегации удалось добиться, хотя и неполностью, весьма важного ограничения пункта устава о даче «честного слова» администрации.

Пункт пятый устава указывал, что «дача администрации честного слова вообще допустима, но может производиться лишь в тех случаях, когда принимаемое товарищами обязательство не противоречит основной задаче общежития…» К этому пункту в результате дискуссии в «верховном суде» было добавлено: «Дача товарищами честного слова, если оно не противоречит вышесказанному, может производиться лишь с разрешения всего общежития; только в отдельных случаях, не терпящих отлагательства, оно может санкционироваться исполнительными органами общежития». Это дополнение почти лишало возможности пользоваться честным словом, так как каждый случай надо было ставить на голосование всего коллектива.