Чтение онлайн

Ради тебя я поехал туда. Ради того, чтобы мы могли вместе жить, работал после пар на складах, откладывая деньги. Даже согласился быть твоей личной фотомоделью, когда ты обнаружила в себе страсть к фотографии.

И мы ведь были чертовски счастливы.

Ты была всё той же ироничной неугомонной бунтаркой, но уже моей личной. Ты дразнила меня, упражняясь в остроумии. Ты тревожила меня и моё сердце, проявляя нежность и ласку.

Как итог, после университета мы почти сразу поженились.

Я был счастлив, Мир. Ты даже не представляешь насколько.

И вновь Андрей делает долгую паузу, которую мне страшно разрушить, отвлечь его.

За окном — пролетающие сосны, белые поля, небо, наконец-то окончательно посветлевшее. В салоне отчаянная едкая грустная тишина, наполненная запахом кожаной обивки и хлопка, старыми обидами и свежей болью.

— Шли дни. Недели. Месяцы, — тише прежнего продолжил Андрей спустя минут пять. — Я сутками пропадал то на работе, то погружался в проекты, понимая, что чтобы мы могли достойно жить, чтобы ты имела больше, чем убогую съёмную квартиру и дешёвую шаверму на завтрак, обед и ужин. Но ты чахла. Становилась вялой, уставшей, обиженной. Ты постоянно чего-то хотела от меня, а если не получала, то либо выносила мне мозг, либо, напротив, молчала по нескольку дней. Ты переставала быть Мирой и становилась непонятным мне человеком. Но я винил в том обстановку вокруг. Как можно быть энергичным и жизнерадостным человеком, страстно пытающимся узнать целый мир, если вокруг тебя облупленные серые стены и тараканы, которые непонятно откуда берутся?

Однако… Однако прошло восемь лет, Мир, а я так и не понял, какого хрена ты тогда пришла и сообщила мне, что подала на развод. Какого хрена сдалась той убогой серости, но посмела назвать причиной своих несчастий меня. И мне до сих пор непонятно – почему с тех времён ничего не изменилось. Нам перевалило за тридцать, мы стали старше, опытнее, но ты осталась той же блеклой пародией настоящей себя, и единственное, на что тебя сейчас хватает, так это посылать меня, как бы сильно я не старался.

— Старался? – охаю я, сжимая кулаки. Нежность с волнением куда-то испарились. Сейчас мне очень хочется врезать ему в челюсть, – о да, ты старался. Только, блин, для кого? Явно не для меня и даже не для «нас». И что ты имеешь ввиду под стараниями? Пренебрежение мной во имя смутного будущего или то, что делаешь с того момента, как мы встретились вчера в Starbucks? Насколько я помню, второе ты охарактеризовал как «возврат долга». Или, может быть, я ошибаюсь? Впрочем, неважно. Всё это неважно Андрей. А вот что нельзя не заметить, так это то, что ты смеешь обвинять меня в том, что я стала блеклой. Что я больше не тот острый язвительный перчик. Знаешь, тебе стоило зачитать этот, несомненно, выразительный моног во время нашего брака. Тогда бы я, следуя собственному примеру из отрочества, собрала самые тяжёлые книги в рюкзак и со всей силы приложила о твою блондинистую голову. Увы и ах, но меня в тот момент больше волновал ты, и я всячески старалась поддержать тебя, вместо того, чтобы избить или покрыть тонной сарказма. Прости, милый. Надеюсь, это не задело твоих чувств?! Что ж… К нашему счастью, когда я ушла, никакие блеклые тени уже не мешали тебе сильно стараться. Теперь ты успешный богатый влиятельный человек, а я всё та же блеклая пародия. Досадно, правда? К огромному твоему облегчению, я уже давно не твоя забота. А теперь не говори мне ничего. Включи громче музыку и молча поезжай вперёд. И, пожалуйста, не выноси мне мозг. По крайней мере, до тех пор, пока мы не приедем в Кондопогу.

Я замолкаю, задыхаясь. Мои пальцы впиваются в ладони, оставляя полумесяцы от ногтей. Я не смотрю на него. Не могу. Но знаю: его губы сжаты в тонкую линию, а сам Андрей делает глубокий громкий вдох — будто пытаясь удержаться от ответа.

Сделав резкий рывок рукой, он включает радио и начинает переключать станции. Случайно он натыкается на мелодию из «Щелкунчика» и почему-то оставляет её. Не знаю почему.

Я закрываю глаза, закусываю нижнюю губу изнутри и вдруг понимаю. Андрей прав – он, действительно, не во всём виноват. Я всегда была сильной девочкой, умевшей за себя постоять. И был только один человек, которому я никогда не могла дать отпор – я сама. Надо было не до границ стереотипной жены себя сжимать, а стараться, в первую очередь, на благо себя. Ведь так? Но во мне было так много любви и так мало здравомыслия…

Не знаю, сколько я проспала, но когда открываю глаза, мы уже в Карелии.

Асфальтированная дорога, недавно очищенная от снега, с белой разметкой, уходит вдаль между снежными склонами. По обе стороны — хвойный лес. Снег, словно толстый слой блестящей сладкой глазури, укрывает коричнево-серые скалы. Небо – чистый, обжигающе синий холст. Яркое солнце слепит глаза, заставляя щуриться. Блики пляшут на снегу, а резкие тени от деревьев и скал пересекают дорогу. Машина послушно скользит вперед, и дорога начинает плавно изгибаться, уводя нас вглубь зимней сказки.

— Стой! — выдыхаю я.

Андрей послушно сбавляет ход. Ни вопроса, ни тени недовольства, ни закатившихся глаз — лишь плавное нажатие на тормоз.

Я вылетаю из машины, откидывая в сторону мешающийся шарф. Бросаюсь к заднему сиденью, достаю дорожную сумку, расстегиваю её. Пальцы ищут среди одежды корпус старого доброго Canon EOS 90D. Нахожу его почти сразу, откручиваю портретник, прячу в мягкий чехол. На его место встаёт широкоугольник на четырнадцать миллиметров. Захожу в настройки: ISO на минимум, выдержка – сотая доля секунды. Диафрагму выкручиваю на f/7.1. Делаю пробный кадр, но он ещё немного засвечен. Тогда я углубляю диафрагму, не трогая выдержку, ибо боюсь смазать снимки. Снова щелкаю.

Весьма неплохо.

Первые кадры – дорога. Эта восхитительная дорога, ведущая в незнакомую сказку. Затем сосны. Их черные, словно уголь, стволы стремятся ввысь.

Я в восторге.

В груди бьётся счастливый ребёнок, страстно любящий жизнь. Хочется хохотать.

Вот! Вот за что я люблю фотосъёмку! Вот почему вместо поезда я выбрала путь на машине!

Закусываю нижнюю губу, чтобы сдержать счастливую улыбку и сбегаю с дороги ближе к деревьям, тут же проваливаясь в высокий сугроб. Чувствую, как под джинсы проник снег, но восторг мой от этого только растёт.

Неужели я только вчера утром ставила себе диагноз «кризис среднего возраста»? Неужели чувствовала разбитой неудачницей? Вот же абсурд!

И я бегу вперёд, высматривая пейзаж за деревьями. И вскоре, словно мираж, возникает замерзший ручей. Ледяная оправа — прозрачна и сияет кристальной синевой. С замиранием сердца подхожу ближе. Опускаюсь на колени, утопая в снегу.

Вот он – идеальный ракурс.

Но хочется найти другой. Мне нужна динамика, мне нужен масштаб.

А для этого стоит найти точку для съёмки повыше.

Оглядываюсь в поисках подходящего места и сразу замечаю единственный здесь старый дуб. Его узловатые ветви клонятся к земле. Думаю, меня они выдержат.

Не сомневаясь ни секунды, иду к нему.

Увы, вблизи оказалось, что его ветки гораздо выше. Как мне на них залезть? Да ещё в этой чёртовой парке, сковывающей движения?

Не думая ни секунды, снимаю её и отбрасываю в сторону, перекидываю через плечо фотоаппарат и пытаюсь взобраться. Сдираю кожу на правой ладони. Но это меня только раззадоривает.

– Не той вызов бросаешь, - хмыкаю я и предпринимаю очередную попытку.

И тут мою талию стальной хваткой сжимают чьи-то ладони. В затылок бьёт горячее дыхание, и вдоль позвоночника пробегает волна мурашек.

Рывок, и Андрей меня с лёгкостью подсаживает на ветку дерева.

— Благодарю, — растеряно бормочу я, боясь посмотреть на него.

Слова тонут в тишине, кажутся детским лепетом.

Его пристальный взгляд волнует меня, отвлекая от созерцания природы. Я пытаюсь отвлечься, начиная усердно проверять настройки камеры.