Чтение онлайн

— Так что случилось, Кирюха?

— Давай выпьем. — И Кира снова подняла бокал.

В полной тишине они потягивали пиво, хрустели чипсами. Кира аккуратно выкладывала на пепельнице бычок за бычком.

— Ну, все, хватит! — не выдержала Веточка вселенской тоски в глазах подруги. — Выкладывай, чего ты такая?

— Да потому что я не могу! — завопила та, подскакивая на стуле. — Не могу больше! Не могу видеть, как вы портите себе жизнь! Макс сам не свой, ты — вообще дохлятина…

— Подожди, подожди. — Веточка пыталась сдержать рвущийся с губ истерический смех. Надо же, недавно выпроводила Макса, и вот, пожалуйста, тот же разговор. Даже интонации у них с Кирой похожи — оскорбленные и все же полные надежды.

— Кирюшка. Неужели ты из-за нас так расстраиваешься? Как же тебе объяснить, что все давно в прошлом? Я его не люблю, я не хочу ничего возвращать, не хочу снова доказывать кому-то свою самостоятельность.

— Дура! Ты из-за этой самостоятельности стала весить не больше котенка. Дистрофичка натуральная!

— Кирюш, давай лучше выпьем!

Кое-как успокоив подругу, Веточка задумалась все же над ее словами. Конечно, надо было объяснить Кире истинное положение вещей, рассказать про транки, больницу в Мадриде. Но наверняка она уже читала газеты, а раз молчит об этом, значит, боится снова выдать свое недоверие. Ведь тогда, при врачах, она не поверила Веточке. Лучше уж говорить о Максе, здесь все просто и ясно для Киры. Помириться, бросить спорт — и дело с концом. То есть с венцом.

Веточка представила себя женой этого человека, вернее, попыталась сделать это, но ничего не вышло. Не рисовалась картинка. А если на место Макса поставить Лерку? Та же пустота в воображении. Наверное, в семнадцать лет просто рано думать о замужестве.

— Нет, не рано, — возразила Кира, когда Веточка поделилась с ней своими соображениями, — за Макса чем раньше, тем лучше. Пойми, дуреха, такого мужика мигом уведут. Еще удивительно, что он так долго тебя окучивает, малолетку глупую. Ну что, трудно тебе пойти ему навстречу?

— Не трудно. Невозможно.

Веточка поняла, что любую тему подруга будет развивать только в одном направлении, и ей стало грустно. Она мечтала поделиться с Кирой своими планами, посоветоваться, как решить финансовые проблемы, как реагировать на злобные статьи. Но Кирюшка, по всей видимости, зациклилась на бедном Максиме. Ей так хотелось помирить бывших влюбленных, что ни о чем другом она думать не могла. И говорить тоже. При этом она искренне полагала, что делает благородное дело.

Разговор все-таки склеился кое-как. Вспомнили разные соревнования, посплетничали влегкую, помечтали совершенно по-женски о бесконечных гардеробах, машинах, праздной поездке за границу. Но уходила Кира недовольная, бурча, чтобы Веточка непременно съела ее гостинцы и не изводила себя дурацкой диетой. А еще посоветовала почаще встречаться с Максом, хотя бы просто по-дружески.

— Уж если ты готова кинуть такого кадра, то хоть друга в его лице не теряй. Макс ведь очень влиятельный тип, он может тебе и в спорте помочь.

— Ага, станет он помогать! — засомневалась «художница».

— Если правильно себя поведешь, станет. А если дурочку будешь валять, так еще и навредит! Как известно, от любви до ненависти один шаг.

— Ты меня успокоила!

Весь оставшийся вечер Веточка размышляла о словах подруги. Она понимала, что Кира от души стремится ей помочь устроить личную жизнь, считая, что Валера не пара хрупкой, наивной девочке. А вот Максим, по мнению подруги, вполне подходит на роль воспитателя и опекуна. Что-то подозрительно быстро эти двое нашли общий язык, думала Веточка. И было обидно, что давняя дружба не смогла удержать Киру от скоропалительных выводов и действий. Подруга не видела, не замечала, как изменилась Веточка, и все еще считала ее ребенком, не имеющим понятия о суровой правде жизни. Неприятно, когда тебя держат за слабоумную, особенно если это делают близкие люди. С другой стороны (и Веточка себе в этом призналась с некоторым неудовольствием), своеобразная забота Киры все-таки была приятна. Вета почти семнадцать лет прожила с ощущением полной защищенности: родители хоть и не слишком понимали свое чадо, но обеспечивали его домашним уютом и теплом. Утратив связи с семьей, Веточка только первое время наслаждалась независимостью. К тому же, надо отдать должное матери с отцом, они не слишком давили на нее, не очень уж категорично диктовали свои условия. Поэтому особенной радости от своей самостоятельности Веточка не почувствовала, вскоре обнаружив, что тоскует по отцовскому брюзжанию и громкоголосой маминой суетливости, по их безобидным перебранкам, по тихим семейным завтракам. Она любила раньше тихонько закрасться к отцу в кабинет, где он подолгу шуршал своими бумагами, притаиться за его сутулой спиной и внезапно, улучив подходящий момент, издать звериный рык и кинуться к нему на плечи. Отец вскакивал из-за стола, растерянность в его глазах быстро сменялась радостным пониманием, и он позволял Веточке повисеть у него на шее, подрыгать ногами и повизжать. При этом у обоих на лицах было написано истинное блаженство. Ираида Петровна в такие моменты даже немного ревновала, правда, непонятно кого к кому. С мамой Beточка редко решалась устраивать подобные игрища, зная ее слабую психику и почти нетерпимое отношение к разным «телячьим нежностям». Вета редко видела родителей целующимися или хотя бы держащимися за руки. Что ж, зато в доме царили покой и благополучие. Только лишив себя этого, — а девушка вполне отдавала себе отчет, в том, что сама в немалой степени спровоцировала последнюю ссору, — Веточка почувствовала, какой теплотой и заботой одаривали ее родители все эти годы. Все же ей было только семнадцать, многие в этом возрасте рвутся из дома, спеша повзрослеть, но она уже понимала, что слишком несправедливо поступила с родными. Признаться в этом самой себе было трудно, намного труднее, чем повиниться перед родителями, но сделать первого шага она почему-то не могла. Возможно, по большому счету она все еще была ребенком, и где-то глубоко таилась ее неуверенность, страх оказаться отвергнутой и непонятой. Проще было принять опеку Киры, заменить родительское тепло на дружеское. Проще даже выдерживать посещения Максима, солгав самой себе, что это льстит ей как женщине. И все-таки Веточка по временам остро ощущала, что в ее жизни что-то не так. Одна в семнадцать лет, в собственной большой квартире, где уже несколько часов звучит только голос Миронова, пахнет жареной рыбой, которую на ночь глядя все-таки решила приготовить хозяйка. А в темные окна укоризненно косится на нее большая яркая луна.

Неделю Вета старательно занималась, гася в душе навязчивое желание бросить все дела, забиться в угол и просидеть вот так, без движения, всю оставшуюся жизнь. Зеркало стало ее первым врагом и предателем, безжалостно отражая действительность — худющее, ломкое существо с сердитым выражением липа и запавшими глазницами. Откуда-то взялись бесконечные прыщики, чего не наблюдалось даже в период переходного возраста. Запоздалые признаки гормонального созревания, со злостью думала Веточка, разглядывая свою потускневшую кожу. Еще один минус в ее убогом существовании. И ни одного плюса. Она путалась в своих пессимистических размышлениях, пытаясь разложить по полочкам — ни больше, ни меньше — всю жизнь. Юношеский максимализм делал свое дело — Веточка стремилась разобраться во всем сразу. Ей необходимо было понять, почему именно сейчас у нее отняли возможность участвовать в соревнованиях, почему Валера все-таки покинул ее, почему Макс с Кирой продолжают настаивать на своем. И так далее. Возможно, у нее действительно начинался, несколько запоздало, пресловутый подростковый период, славившийся непоследовательностью, капризами и непонятными приступами хандры. Во всяком случае, все признаки были налицо. Любимое дело не радовало, Веточка буквально впихивала себя в спортивный костюм и дубленку, чтобы отправиться на очередную тренировку. Никакой радости при виде Бориса Аркадьевича и ленточек с булавами она не испытывала. Быть может, оттого, что знала — очередные соревнования еще не скоро, а пока ей приходится жить со славой «нечистоплотной спортсменки, употребляющий допинг». Цитата была из одной столичной газеты. Веточка в последнее время вообще перестала читать прессу, ей все казалось, что на следующей странице она снова наткнется на нелестные отзывы о самой себе. Ее бесила собственная трусость, но ничего поделать с этим она не могла. Или не хотела? Скорее всего, не было сил. Даже на привычную утреннюю разминку. Правда, тренировки Веточка посещала исправно, по нескольку часов в день она крутила сальто, работала с мячом, лентами, кувыркалась, делала шпагат. И видела себя со стороны — нелепые, тяжелые движения, в которых нет ни жизни, ни вдохновения, ни порыва. Борис Аркадьевич недовольно хмурился, но от комментариев воздерживался, только изредка давал советы. Несколько раз он пытался затащить Веточку в гости, надеясь, что веселая атмосфера его шумной семейки немного развеет девушку. Веточка не поддавалась уговорам, спеша домой, чтобы зарыться в постель, как мишка в берлогу, и забыться тяжелым сном. Руденко подозревал, что виноват в ее настроении Валерка, этот несносный сердцеед, легко порхающий по жизни, но вскоре понял, что причина глубже и серьезнее. О его племяннике Веточка вспоминала с искренней нежностью и беззаботностью, интересовалась его успехами в столице. Выражение ее лица при этом оставалось спокойным, голос — ровным. Нет, это не любовная лихорадка, думал тренер, снова и снова размышляя о состоянии девушки. Ей просто необходима встряска, обыкновенная эмоциональная подпитка. И вскоре она появилась.

Веточку разбудил не привычно-назойливый звон будильника, а переливчатая трель дверного звонка. Она выскочила в коридор в одних трусиках, но остановилась на полпути, вспомнив многочисленные и всегда внезапные появления Максима, и вернулась в комнату. Накинула халат, зевнула, выругалась. Если этот зануда решился разбудить ее в семь часов утра, она не раздумывая придушит его. Полная негодования и решимости разделаться с назойливым поклонником, Веточка распахнула дверь.

На пороге стояла симпатичная женщина средних лет. На ней было дорогое пальто, под которым угадывались очертания стройной не по летам фигуры, кокетливая шляпка, у ног женщины стоял огромный, пузатый чемодан. Несмотря на раннее утро, лицо гостьи украшал умелый, хоть и немного вызывающий макияж.

— Ба! — только и выдохнула изумленная Веточка.

— Наверное, ты собираешься обнять свою старушку? — полувопросительно произнесла Тамара Ивановна, в ее зеленых, молодых глазах плескалась ласковая насмешка и тщательно скрываемое беспокойство.

— Ты откуда? Надолго? — затарахтела внучка, затаскивая «старушку» в квартиру.

— Если ты в состоянии оценить вес моего чемодана, можешь произвести несложные расчеты и сама понять, надолго ли я собираюсь тебя обременить своим присутствием.

Веточка молча и восхищенно уставилась на Тамару Ивановну. Казалось, эта женщина с годами нисколько не менялась. Фантазия и неуемная энергия били в ней через край, ее авантюризм не раз давал повод для сплетен и пересудов, а манера общения вызывала одновременно уважение и насмешку. В молодости Тома была некрасива, ее и сейчас нельзя было назвать даже симпатичной, но с юных лет она сохранила необыкновенное обаяние, оптимизм и привычку говорить обо всем и сразу в глаза собеседнику. От чего не удержалась и сейчас.

— Выглядишь, как на грани климакса, — сообщила она внучке, — витамины пьешь? Надо просто больше жрать, пардон, кушать. Мясо, овощи, вино пей! Где у тебя ванная? Да, неплохо, неплохо, посиди-ка со мной, пока я принимаю душ.

Веточка послушно принесла табуретку из кухни и уселась, наблюдая, как бабушка без стеснения раздевается и залезает под воду.

— Это кайф! — донеслось вскоре из-за занавески. — Потри-ка мне спинку.

Кожа у Тамары Ивановны была розоватая и свежая. Веточке стало стыдно за свои угри и прыщики по всему телу. Не говоря уже о кислом выражении, не сходящем с ее лица последнее время.

— Ничего, вот сейчас кофейку дербулызним, и все образуется, — словно услышав ее мысли, размечталась бабушка, — там, из сумки, полотенце мне подай. Хорошо-то как!

Уже через минуту они сидели на кухне, глядя друг на друга. Одна — совсем юная, сонная еще, вялая, но готовая к радостным переменам. Другая — проницательная, опытная, стремительно ворвавшаяся в эту замшелую квартиру, где сами стены, казалось, уже истосковались по свежему ветерку.

Веточка выставила на стол все, что нашлось в холодильнике. И в ожидании уставилась на Тамару Ивановну, которая азартно накинулась на еду.