Чтение онлайн

— Тьфу! произнесъ Лудеакъ, пять-шесть убитыхъ мошенниковъ, да нсколько слегка побитыхъ лакеевъ и сломанныхъ замковъ на сундукахъ, стоитъ ли объ этомъ толковать?

— Въ самомъ дл, не стоитъ, или считать пролитую кровь ни во что… отвчала графиня де Монлюсонъ; но все это нисколько мн не объясняетъ, зачмъ очутилась здсь принцесса Маміани?

— Поговоримъ объ этомъ посл, пожалуйста! возразила Леонора спокойно. Я, можетъ быть, бредила; мн представились вы подъ видомъ голубя, похищаемаго коршуномъ… Вы вдь знаете, что вс мы итальянцы очень суеврны и я, право, не виновата, что врю въ предчувствія.

Взглядъ ея скользнулъ при этомъ на графа де Шиври.

— Наврное, что нибудь случилось, шепнулъ Цезарь на ухо Лудеаку.

— Боюсь, что такъ, отвчалъ этотъ тоже шопотомъ.

Пока Монтестрюкъ забывалъ и себя, и всхъ близъ Орфизы, Коклико, у котораго еще звенло въ ушахъ восклицаніе капитана, бросился вслдъ за нимъ къ выходу изъ ущелья, вмст съ Угренкомъ, который ужь вообразилъ себя настоящимъ солдатомъ, потому только, что понюхалъ пороху.

— Вдь ты тоже слышалъ, неправда ли? спрашивалъ его Коклико. Меня вдь не обманулъ слухъ? Вдь онъ крикнулъ: Громъ и молнія!

— И еще какимъ страшнымъ голосомъ! Я такъ и подскочилъ, на сдл.

— Да! да! Этотъ громъ съ молніей я бы узналъ между тысячью криковъ.

Слды крови еа трав и на камняхъ вели ихъ по горамъ шаговъ на сотню. Они думали, что человкъ, за которымъ они гонятся, раненъ и что эти слды крови помогутъ имъ нагнать его, какъ вдругъ увидали подъ большимъ кустомъ на трав несчастнаго, который усиливался слабющей рукой остановить кровь, лившуюся ручьемъ изъ широкой раны на голов. Это былъ не капитанъ Бриктайль, но жалость и состраданіе охватили Коклико и онъ подъхалъ поближе къ раненому.

При вид верховаго, этотъ приподнялся съ трудомъ.

— Ну! вы изъ тхъ, что тамъ надлали-таки намъ хлопотъ! Хотите доканать меня — это ваше дло; только, ради Бога, поскорй: не мучьте!

— Доканать? сказалъ Угренокъ, сойдя съ лошади; нтъ, мы не изъ таковыхъ, пріятель!

И онъ принялся обвязывать платкомъ разрубленную голову бдняги, между тмъ какъ Коклико давалъ ему пить изъ фляжки. Раненый взглянулъ на нихъ съ удивленьемъ.

— Ну! сказалъ онъ, облизываясь, я видлъ на своемъ вку многое, но ничего еще въ этомъ род!

Онъ растянулся на трав, головой въ тни.

— Вы мн попали какъ разъ въ слабую жилку, продолжалъ онъ — хоть еще разъ въ жизни досталось выпить, да и водка же какая славная, клянусь Богомъ!… Теперь и душ будетъ легче умирать.

— Что тамъ толковать о смерти?… Ужь если вашей душ вздумалось забраться въ такое худое тло, то, видно, ей тамъ нравится… Я христіянинъ, и разъ судьба послала мн встртиться въ Германіи съ землякомъ — я это вижу по вашему выговору, — то не дамъ же я ему такъ пропасть безъ всякой помощи.

Сказавъ это, Коклико взвалилъ его къ себ на плечи и отнесъ къ дровоску, домишко котораго виднлся на гор по выходившему изъ трубы дыму.

— Эй! кто тамъ? крикнулъ онъ. — Вотъ возьмите-ка себ раненаго — Богъ вамъ его посылаетъ, такъ и ухаживайте за нимъ получше: это зачтется вамъ въ раю. А вотъ пока и деньги за труды и на расходъ.

Дровоскъ съ женой сдлали на скоро постель изъ моху и сухого листа, покрыли простыней и уложили на ней раненаго.

Коклико собирался ужь уходить, какъ почувствовалъ, что его кто-то дернулъ за рукавъ.

— Это я… хочу вамъ сказать два слова… У меня сердце растаяло отъ того, что вы для меня сдлали… а растрогать Пемпренеля — это штука, право, нелегкая… Мн сильно хочется стать вамъ другомъ, если только останусь живъ… Значитъ, вамъ когда случится надобность въ человк съ добрыми ногами и зоркими глазами, лишь бы только у него голова тогда была цла, — вспомните обо мн…. Для васъ я сдлаю то, чего никогда ни для кого не длалъ…

— Доброе дло, что-ли?

— Ну, да, хоть и доброе дло, особенно, если отъ него будетъ вредъ кое-кому!

— Но, разставаясь въ Тирол, гд же мы можемъ сойдтись опять?

— А хоть бы въ Париж: я вернусь туда прямехонько, какъ только буду въ силахъ переставлять ноги. Чортъ бы побралъ глупую фантазію потаскаться на чужой сторон!

Онъ притянулъ одяло подъ бороду и, сдлавъ знакъ Коклико чтобъ тотъ подошелъ поближе, продолжалъ:

— Вы знаете, что меня зовутъ Пемпренель…. Значитъ, если вамъ встртится надобность въ моихъ услугахъ, походите только по Медвжьей улиц и поищите тамъ плохенькій трактиръ подъ вывской Крысы Прядильницы. Тамъ меня и найдете.

Онъ глубоко вздохнулъ и продолжалъ:

— Крыса-то-вдь я самъ, увы! а ужь и бгалъ-то я сколько на своемъ вку!… [4] Держитъ этотъ трактирчикъ женщина, которую зовутъ Кокоттой…. Она такая же жирная, какъ я худой, и живемъ мы съ ней ладно. Я скромно прячусь у ней отъ людскаго любопытства…. Когда вспомните обо мн, дайте ей въ руки только клочокъ бумажки съ тремя словами: Пемпренель, Зальцбургъ и Коклико, вдь васъ такъ зовутъ, кажется? да напишите ихъ не сряду, а одно подъ другимъ. Я пойму и буду ждать васъ.

— Хорошо, вспомнимъ, сказалъ Угренокъ,

— А теперь спите себ покойно, продолжалъ Коклико; время бжитъ и намъ пора вернуться къ своимъ.

Онъ высыпалъ на руку дровоску, что еще оставалось у него въ кошельк и, свъ на коней съ маленькимъ товарищемъ, поскакалъ назадъ въ долину, гд Монтестрюкъ бесдовалъ съ Орфизой де Монлюсонъ.

Посл сказанныхъ принцессой графин де Монлюсонъ нсколькихъ словъ, участники въ кровопролитной схватк въ долин, гд встртились Гуго и Цезарь, ршились повидимому, избгать всего, что могло бы навести ихъ на скользкій путь объясненій. Внимательный и безпристрастный наблюдатель легко могъ бы, по одному выраженію ихъ лицъ, вывести врное заключеніе объ одушевляющихъ каждаго чувствахъ: такъ разнообразно и даже противоположно было это выраженіе.

Поведеніе Гуго совершенно успокоило маркиза де Сент-Эллиса: еслибъ у него и оставалось еще сомнніе посл разговора съ принцессой, то по одному голосу своего друга онъ бы могъ теперь убдиться, каковы именно его чувства. Маркизъ былъ счастливъ, что можетъ любить его по прежнему и особенно отказаться отъ вражды, которая и самому ему была бы и тяжела, и непріятна. Эта новая весна его сердца отразилась въ горячихъ объятіяхъ, которыя Гуго, ничего не подозрвая, могъ приписать только радости маркиза отъ неожиданной встрчи. Теперь, не видя больше въ Гуго соперника, маркизъ чувствовалъ себя способнымъ на самыя великодушныя жертвы; къ этому пробужденію прежней преданности примшивалась впрочемъ и смутная надежда побдить наконецъ своимъ постоянствомъ упрямое сердце Леоноры, которая не могла же вчно вздыхать о томъ, кто не любилъ ея вовсе.