Чтение онлайн

Мой сопровождающий останавливается перед, казалось бы, цельной стеклянной стеной и прижимает к ней свою ладонь. Стеклянная панель скользит в сторону, с еле слышным шипением гидравлического механизма. Его массивная рука, подталкивает меня в темную комнату.

— Босс присоединится к тебе через минуту.

Я вижу во всех направлениях, вверх и вниз. Из этого стеклянного орлиного гнезда Риодан изучает свой мир невооруженным глазом и камерой. По периметру комнаты, под самым потолком, в три ряда установлены сотни небольших мониторов. Я просматриваю их. Есть камеры, охватывающие комнаты полностью, почти из каждого ракурса. Есть комнаты, где происходят действия, которые настолько отвратны моей природе, что мой разум отказывается их воспринимать. Это — мир, который я должна изучить, если хочу оставаться лидером своих девочек.

За моей спиной с шуршанием открывается дверь, и я, молча, жду, пока он заговорит. Он этого не делает, и я открываю эмпатические способности, чтобы его почувствовать. В этой комнате кроме меня никого нет. Видимо кто-то открыл дверь, увидел вместо него меня и пошел дальше. Я продолжаю изучать экраны видеонаблюдения, медленно продвигаясь и впитывая лица, действия, сделки. Я должна изучить людей так тщательно, как никогда прежде.

Рука на моем плече вырывает из меня короткий, невольный крик.

Я испуганно разворачиваюсь и оказываюсь прижатой к груди Риодана, в его мягких объятиях. Я бы заговорила, но знаю, что максимум, на что я сейчас способна это только заикаться. В этой комнате никого кроме меня нет. Я не слышала, чтобы дверь открывалась еще раз. Тогда как он здесь оказался?

— Тише, Кэтрин. Я не для того спас тебя от беды прошлой ночью, чтобы причинить вред сегодня.

Я смотрю в нечитабельное лицо. Оно говорит об этом мужчине, что ему ведомы всего три выражения, и только: насмешливое развлечение, холодная отстраненность или гнев. И если оно выражает гнев — вы мертвы.

Я раскрываю свой дар эмпата.

Я одна в этой комнате.

Не могу подобрать слов, чтобы высказаться. Поэтому решаю задействовать свои ощущения:

— Я одна в этой комнате.

— Разве.

— Ты не реальный.

— Прикоснись ко мне, Кэтрин. И скажи, что я не реальный. — Он касается моей щеки легчайшим поцелуем, и я вздрагиваю. — Поверни свое лицо ко мне, и я поцелую тебя так, как подобает целовать женщину. — Он ждет, его рот, нежно касается моей щеки, в ожидании лишь моего движения, когда я едва повернусь, чтобы раскрыть свои губы и впустить его язык. Я вздрагиваю снова. Этот человек не поцеловал бы меня так, как мне нравится быть поцелованной, а только так, как это захочет сделать он. Его способ слишком суров, требователен, опасен. Его путь — не любовь. Это — страсть, и она опаляет. Сжигает дотла. Оставляя после себя лишь тлеющие угольки — точно так же, как МФП, который его парни привязали накануне у самого нашего аббатства.

Когда я отшатываюсь, он смеется и раскрывает объятия. Я пристально смотрю на него:

— Спасибо, что послал своих людей, чтобы привязали осколок Фейри. Они упоминали про плату. Нам особо нечем расплатиться. Что наше аббатство может предложить взамен на такую щедрую помощь?

Он слабо улыбается:

— Ах, так мы поэтому здесь. Ты весьма красноречиво изъясняешься для той, кто не произнесла ни слова, пока ей не исполнилось почти пять.

Отнекиваться нет смысла. Итак, он знает, что я не могла говорить в течение нескольких лет с самого рождения. Многие знают эту историю. Боль и эмоции этого мира захлестнули меня при рождении. Я была несносным ребенком, ужасным младенцем. Я плакала, не переставая. И никогда не говорила. Свернувшись в клубочек, я пыталась сбежать от страданий и скорби мира. Они называли меня аутисткой [74] .

— Благодарю.

— Пока не появляется Ровена и не предлагает твоей семье сделку.

— Я пришла сюда не о себе разговаривать, а о том, как могу расплатиться с тобой.

— Она вытаскивает тебя из твоей аутичной скорлупы, а взамен по достижении твоего восемнадцатилетия ты становишься с потрохами ее. С последующим переездом в аббатство. Твои родители ухватились за эту возможность. Они уже отчаялись когда-либо заглушить твой рев.

Уже тогда, Шон был в моей жизни. И пока я металась в бреду своей агонии, он подошел ко мне и спросил: «Девочка, почему ты плачешь?» Я помню, как в то мгновенье наступила тишина. Он обнял меня своими пухлыми ручками, и вскоре боль ушла.

— Как бы они тогда вступили в могущественный союз с более влиятельными и грозными мафиози, если их единственная дочь при достижении брачного возраста была бы дефектной? — говорю я сухо.

Он издает смешок:

— Так вот что скрывается за этим извечным спокойствием. Женщина, способная чувствовать. Забавно, я ведь тоже думал, что никого кроме меня в этой комнате нет, пока ты не заговорила. Не один я здесь с недостатком эмоций. — Его улыбка исчезает, и он смотрит в мои глаза пристальным изучающим взглядом, настолько пронизывающим, прямым и смущающим, что я чувствую себя пришпиленным к доске насекомым, подготовленным к препарированию. — И в дальнейшем — ты мне ничего не должна.

Я моргнула:

— Но я тебе еще ничем не отплатила.

— Ты это уже сделала.

— Нет. Я ничего не дала.

— Плата стребована не с тебя.

Меня пробирает озноб, и я почти не могу вздохнуть. Этот человек опасен. Умен. Ужасающ.

— А с кого? Я — единственная, кто несет ответственность. Я — та, кто потерпела неудачу. Я — та, которая должна была обеспечить им безопасность, поэтому я и только я одна должна сполна заплатить любую цену!

— Забавно, но в определении размера цены не покупатель товара или услуги ее устанавливает. Это делает продавец. В данном случае это — я. — В этот момент его лицо — жесткое и холодное.

— Так какую же цену ты определил? — Я стараюсь дышать ровно и медленно в ожидании его ответа.

Он движется в мою сторону, поворачивает меня к стеклу и направляет мое внимание ниже.

— У меня возникли некоторые затруднения с кадрами. В последнее время мои официанты просто горят на работе.

По моей спине поползли мурашки.

— В одном из клубов, в частности, трудно сохранить персонал. В Смокинг-Клубе постоянно требуется замена.

Это тот подклуб, где официанты одеты лишь в облегающие черные кожаные брюки и галстуки-бабочки и обслуживают посетителей топлесс.

— Твой Шон достаточно хорош, чтобы заполнить вакантное место на какое-то время.

Желчь поднимается к горлу.

— Моему Шону здесь не место.

— Возможно. Но признай, он неплохо смотрится в униформе.

Я смотрю в ту сторону, куда он указывает. Спина, которой я восхищалась, поднимаясь сюда по лестнице, помнила мои руки, пока он двигался во мне. Я гладила ее бесчисленными ночами, когда он погружался в сон. Я разминала ее, когда он слишком долго ставил сети. Каждая мышца, каждая плавная линия на ней перецелована мною множество раз. Это, действительно, шикарная спина.

— Как долго?

— Еще не решил.

— Не поступай так со мной.

— Почему.

— Он… — Я останавливаюсь и вздыхаю. Этот человек не поймет моих слов.

— Продолжай.

— Шон — моя родственная душа.

— Родственная душа.

Он издевается надо мной. Насмехается над Богом.

— Такие вещи — священны.

— Для кого? Твой бог может и любит родственные души, но только не человек. Такая пара уязвима, особенно, если они настолько глупы, что демонстрируют всему миру, как ослепительно сияет их счастье. А во время войны риск повышается в десятки раз. И есть всего два варианта как в таком случае им поступить: отправиться вглубь страны и скрыться так далеко от цивилизации, как это возможно, надеясь, что никто их не найдет, пока мир катится в ад. Потому что мир приложит все усилия, чтобы их разлучить.