Чтение онлайн

— Зачем мне смертная, как гуль, если я не буду иметь к магичке доступ? Если она будет жить в Берлине?

— Что вам мешает приезжать к ней? Насколько мне известно, ваше положение в обществе не позволит вам постоянно находиться в одном городе, и вы все равно надолго не будете задерживаться в Вене. А ваш хороший товарищ в Берлине развлечет ее и вас своими исследованиями.

— В чем-то вы правы. Но все же я хочу сам иметь к ней доступ. И возможность работать с ней в своей капелле.

— Ну, возможно, я позволю вам это, — рассмеялся Джетт, вновь ловя недовольный взгляд Тремера. — За некоторое денежное вознаграждение.

— Вздумал доить меня?

— Я ведь не прошу большего, чем вы даете, а уже согласился, что вы сделаете ее гулем, могу попросить и прибавки, пока она моя собственность.

— Я понял, к чему вы клоните. Подготовьте свой договор, и при следующей нашей встрече мы все оформим.

— Конечно. Но, думаю, мы с Орландо еще побеседуем. Я не хочу продешевить.

(Шёнеберг, поместье Кормфилд, 1807 год) POV: Записи Бэнджамина Груневальда

Злые беспомощные люди. Злые на свою слабость и желание быть сильнее. Озверевшие от своей власти и ненаказуемости мужчины, озверевшие от нечеловеческого отношения женщины и дети – рабы нашего общества, рабы сильных мужчин. И чем выше твое положение, тем сильнее ты и тем больше рабов ты можешь себе позволить, тем больше унизить и оскорбить тебе позволяет общество.

Я бродил по городу, надеясь успокоить свои нервы, после того как французы ворвались в наш город. После того как несколько тысяч солдат издевались над нашими женщинами и убивали их детей и мужей, лишь потому что говорили они на германском языке. Я смотрел, как горит библиотека Вильгельма и сжимал кулаки от бессилия и равнодушия человечества. Никто не мог спорить, никто не смел сопротивляться. Искалеченный муж крестьянской девы тихо стоял в стороне и смотрел, как насилуют его жену и малолетних детей. Он не шевельнул даже пальцем, когда женщину опустили головой в кипящий котел...

Я остановился рядом с пьяным солдатом, что говорил вроде как сам с собой, или со своей старой лошадью.

— …Мою маму выдали замуж в восемь лет. Ее отец, мой дедушка, сильно проиграл в карты какому-то видному князю Бельке. Дед отдал мамочку в жены Грегори Бельке, которому было уже за тридцать...

Я замер, вслушиваясь в его слова.

— Это ведь был ритуальный брак, до ее взросления? — с надеждой спросил я.

— Нет, — жестко ответил солдат, цепляясь за гриву коня. — Отдали в настоящие жены. По-настоящему. В тринадцать лет у нее было уже двое детей. — Мужчина посмотрел в глаза лошади и злобно зашептал животному: — Чертов Бельке... мой отец, я хромаю с детства из-за него! Я жалею, что он погиб от руки французов, а не от моей!

Солдат замолчал на минуту, повернулся ко мне и я увидел, что его лицо изуродовано глубоким старым шрамом, словно оставленным плетью. Он продолжил, обращаясь ко мне, смотря мне в лицо, словно я был единственным слушателем в его жизни:

— Однажды Грегори пришел домой и увидел, что лучины испорчены – на них попала вода и привела их в негодность. И вот он разъярился, схватил игравших у камина детей – годовалого и двухлетнего – это были мальчик и девочка, мои брат и сестра – схватил их, как щенят, и изо всех сил стукнул головенками друг о друга. Мальчик умер сразу же, а девочка поболела – и только потом…

====== Глава 2. Испанская Принцесса. Часть 08. Малина ======

Беты (редакторы): Parenek

«Вот уже больше двух часов он ожидал обычного прихода Аэлиты, подходил к двери, прислушивался, – в комнатах Аэлиты было тихо. Он садился в угол дивана и ждал, когда зазвучат ее шаги. Он знал: легкие шаги раздадутся в нем громом небесным. Она войдет, как всегда, прекраснее, изумительнее, чем он ждал, пройдет под озаренными, верхними окнами; по зеркальному полу пролетит ее черное платье. И в нем – все дрогнет. Вселенная его души дрогнет и замрет, как перед грозой: она входит, – женщина, жизнь».

Аэлита (Алексей Толстой)

(Альт-Каров, Альменда Каре, «Аббатство Хонихера», 5 октября 1806 года) воскресенье

Горячее лето прошло не оставив и следа, и осень быстро вступила в свои права забыв о тепле и солнце. Днями лил проливной дождь, размывая тропинки и дороги, покрывая все к ночи чернеющим льдом. Эдвард приходил в дом пастыря задолго до заката, чтобы разжечь камин и хоть немного прогреть помещение. В это воскресенье Марина не опоздала, и, присоединившись к гулю за ужином, отведала с Эдвардом горячего супа. Эрих сидел рядом с ними, и Эдвард блаженно улыбался, наслаждаясь присутствием господина и поворачиваясь к вампиру как подсолнух к солнцу. Вампир не покинул стол, когда Марианна доела, они остались сидеть в обществе гуля, болтая по-немецки, обсуждая какую-то старинную книжку о философии духа и бренности тела. Эдвард не вмешивался в беседу, балдея и улыбаясь как довольный кот. Они ушли в библиотеку только после трех не закрыв за собой дверь. Чуть наклонив голову, Эдвард мог видеть, как Эрих крутится вокруг смертной, изредка прикасаясь, и почти остекленевшим взглядом смотрит на ее шею, которая в местах его укусов покрылась легкими красными пятнами из-за неправильного кровообращения.

Марина принесла несколько новых книг из городской библиотеки и Эрих, предоставив ей выбор, прогуливался за спиной девушки, как голодный лев, пока она читала. Изредка вампир присаживался напротив нее в глубокое кресло и, прикрыв глаза, пытался вслушиваться в ее слова. Уже месяц Шериф, даже насытившись, с трудом удерживал себя. Кровь смертной стала словно ярче и горячее. Эрих видел, как она теплыми вспышками в такт сердца бежит по телу девушки, заставляя вампира думать только о еде. Причины изменения смертной были ему понятны, но голод от этого не становился меньше.

Марина закончила главу и, закрыв книгу, положила ее на стол.

— Я принесла несколько новых манускриптов, хотите посмотреть?

— Да, — Эрих пересел на стул рядом со смертной.

Марина достала из сумки несколько скрученных листов. Вампир зачарованно следил за ее движениями. Не выдержав, Эрих подхватил ее кисть и поднес к своим губам, принюхиваясь к ладони и запястью, сильно пахнущим кровью и малиной с сахаром. Изо рта вампира появились клыки, Марина вздрогнула и дернула руку.

— Позвольте я дам вам крови, — девушка стала распускать завязки на теплом платье, спеша открыть шею. Эрих с застывшим взглядом следил за ее движениями.

Но когда ее кожа оголилась, и Эрих увидел быстро дергающую вену под кожей смертной, он резко вышел из библиотеки:

— Эдвард! — голос Шерифа хрипел.

Гуль вскочил и мгновенно взлетел к нему по лестнице.

— Выпроводи Марину домой, — вампир с трудом произносил слова, зубы мешали ему говорить.

Эдвард, сразу сообразив, что происходит, выдернул девушку из библиотеки, и выставил из дома, выкинув следом обувь и плащ. После, слуга вернулся к хозяину, но не подходил близко, держась на безопасном расстоянии. Эрих сидел за столом, медленно разворачивая и вновь закрывая оставленные девушкой манускрипты.

— Пристрастился к ее крови, но убивать пока не хочу, — задумчиво произнес Шериф.

— Приведу монашку из вашего стада, пусть кормит вас, — Эрих кивнул, но, взглянув на свитки, снова помрачнел.

— Марине не стоит приходить, не могу себя сдержать. Ненавижу общаться со смертными, они пахнут кровью, как горячие блюда, поданные после долгого ожидания. Хочется хоть на секунду прокусить ее шею. Да, это продлится секунду и она умрет.

— Хорошо, я не пущу ее больше.

— Нет... Я так устал от голода, Эдвард.