Чтение онлайн

Вторник, 10 ноября, день открытия сезона дайвинга, был почти безветренным. Оставив «Файркрест» на якоре в бухте Рикитеа, я взял свою маленькую складную лодку Бертона, чтобы отправиться на коралловый остров, который находился в центре места добычи жемчуга, примерно в шести милях от берега. С собой я взял винчестерскую винтовку и несколько фото- и киноаппаратов.

Моя лодка была сильно загружена, поэтому я двигался очень медленно. Когда я добрался до середины лагуны, где глубина превышала тридцать сажен, в моем кильватере появились многочисленные акулы, некоторые из них длиной более шестнадцати футов. Когда огромная голубоватая акула, которая казалась особенно прожорливой, подошла так близко, что фактически коснулась моей лодки, я не смог удержаться от соблазна выстрелить в нее из ружья. Это было очень рискованно, потому что, получив удар в жизненно важное место, огромное чудовище совершило ужасающий прыжок из воды и упало обратно, бешено хлеща хвостом. Моя маленькая лодка разбилась бы на куски, если бы она ударила по ней. Существо продолжало бороться, оставляя след крови в прозрачной воде лагуны, но вскоре его прожорливые товарищи набросились на него. Теперь я мог продолжить свое путешествие в полном покое; глядя на корму, я видел только бурлящую, кружащуюся мешанину плавников и хвостов — единственный след того, что происходило.

Я долго греб изо всех сил и был еще далеко от места выгрузки, когда увидел, как из воды вынырнули головы трех туземцев в очках, одиноко стоящих посреди лагуны, в пяти милях от берега и на глубине пятнадцати саженей, кишащей акулами, и эти три головы весело смеялись и казались совершенно спокойными. Я подошел к ним, полный любопытства и обнаружил, что каждый ныряльщик держался на плаву с помощью связки дерева гибискуса, к которой была прикреплена сеть, в которую клали устриц. Они сказали мне, что парусный катер высадил их там утром и вернется за ними днем! Затем они исчезли под водой.

Гораздо дальше несколько каноэ с выносными опорами из Акамару образовали плотную группу. В каждом из них было по паре туземцев. Они приветствовали мое появление радостными криками и предложили мне апельсины и маниок. Один из них сказал, что погрузится для меня и откроет раковину в мою честь. Он погрузился на глубину около десяти саженей и вскоре всплыл с устрицей в руке. Когда ее открыли, в ней не оказалось желанной жемчужины, что не было большим сюрпризом, если вспомнить, что доля устриц, содержащих жемчуг, составляет лишь одну из нескольких тысяч. Однако перламутр мне подарили на память, а я проглотил устрицу, сбрызнув ее соком лайма.

Я пошел дальше и посмотрел на флотилию ныряльщиков; везде меня встречали приветствиями и смехом и предлагали перламутр. Наконец я добрался до небольшой флотилии каноэ, где встретил нескольких своих друзей из Рикитеа, с которыми решил провести день, наблюдая за ныряльщиками и снимая фильмы. Местные жители, работавшие парами, были веселой компанией, и их громкий смех было слышно издалека. Они постоянно меняли свои позиции в поисках мест, богатых ракушками, которые они обнаруживали с помощью квадратных ящиков со стеклянным дном, через которые было видно дно океана с абсолютной четкостью.

Вдруг один из водолазов громко воскликнул от радости, заметив особенно богатое место, и приготовился к погружению. Он снял шляпу и одежду и, стоя голым, выглядел как настоящий молодой бронзовый бог. Медленно опускаясь в воду, держась одной рукой за выносную опору, он приготовился к погружению. Сначала он сделал несколько глубоких вдохов, выдыхая с любопытным свистом, который было слышно издалека. Я полагаю, что этот свист свойственен дайверам Туамоту, и не могу представить, что он служит для чего-то другого, кроме регулирования дыхания.

Как и все жемчужные дайверы, он носил самодельные деревянные очки, стекла которых были приклеены, чтобы защитить глаза от офтальмологических опасностей, с которыми часто сталкиваются под водой. Наконец, после нескольких минут глубокого дыхания, он исчез под водой и вскоре всплыл с раковиной в руке. Пока он был под водой, его товарищ с тревогой следил за каждым его движением, готовый прийти ему на помощь, если его атакует акула, или оказать помощь в случае несчастья.

Погружаясь в воду, ныряльщики зажимают нос одной рукой и утверждают, что на глубине более пяти сажен воздух выходит через уши, но возможность этого была окончательно опровергнута учеными, и эта идея, вероятно, возникла из-за иллюзии, вызванной давлением воды на барабанную перепонку. Хорошие водолазы, как правило, остаются под водой от одной до двух минут и больше заинтересованы в том, чтобы совершить несколько погружений, чем побить рекорд по длительности погружения.

Раковины не открывают сразу, каждый дайвер ждет, чтобы в уединении оценить свою удачу. Хорошие дайверы добывают более 200 фунтов раковин за день, а некоторые исключительные люди добывают в два раза больше. Раковина перламутра стоит около франка за фунт в Мангареве.

Жемчуг встречается редко, и общая стоимость экспортируемого жемчуга равна стоимости перламутра. Предыдущий год был особенно удачным, и большая черная жемчужина, добытая до прибытия еврейских купцов из Парижа, была куплена китайским купцом из окрестностей, который заплатил счастливому водолазу 110 000 франков.

Я провел все послеобеденное время с водолазами-жемчужниками. Как обычно, я был одет только в шорты и был без головного убора, в то время как туземцы носили шляпы и одежду, чтобы защититься от солнечных лучей. К вечеру начали прибывать каноэ, и я ожидал приглашения от некоторых туземцев провести ночь на маленьком островке, где они построили хижины из обрывков гофрированного железа. Там мы устроили трапезу под открытым небом, воспоминания о которой навсегда останутся в моей памяти. Были вареные в воде бананы, устрицы, зажаренные на деревянных шпажках, и попои, которым было не менее пяти лет. Попои — это ферментированная паста из плодов хлебного дерева, завернутая в листья и хранящаяся в земле. Она пахнет как некоторые из наших самых крепких сыров, и немногим европейцам она нравится. Это основная пища туземцев.

Еда, как всегда в Полинезии, была очень серьезным делом, и все ели в тишине. Если я на мгновение поворачивал голову, чтобы взглянуть на небо, местность или воды лагуны, один из моих хозяев призывал меня к порядку, говоря «Какаи», что означает «Ешь», и мне подавали еще еды. Таковы были правила мангаревского общества.

Я провел на острове тот вечер, ночь и часть следующего утра. Царила предельная сердечность, и часы, проведенные в компании туземцев, были очень приятными. Когда на следующее утро я захотел уйти, все они умоляли меня остаться, привезти туда Файркрест и принять участие в их жизни на маленьком острове. Конечно, для меня было бы очень приятно жить той здоровой жизнью на свежем воздухе, которую я так люблю, но море снова звало меня, и я не мог ему противостоять. Поэтому, пообещав вернуться и навестить их через несколько лет в сезон дайвинга, я спустил на воду свою лодку «Бертон» и направился в Рикитеа, к месту стоянки «Файркреста».

На следующий день я был готов к отплытию, и при свежем ветре более семи узлов покинул гавань Рикитеа, а дети толпились на пристани, махая мне на прощание, пока я не исчез из виду.

Вечером в день моего отъезда из Мангаревы поднялся свежий ветер, и мне пришлось свернуть один виток грота. Дождь лил как из ведра, а закат был очень угрожающим. Северо-западный ветер вскоре заставил меня спрятаться за ближний риф. Пока волны разбивались о мое маленькое отважное судно, и их удары раздавались по его корпусу, который дрожал и стонал при каждом ударе, я лежал в своей койке, размышляя о неудобствах своего нынешнего положения. Какой демон постоянно подталкивал меня к тому, чтобы выйти в море? Я нашел землю, которая меня восхищала, вдали от ограничений и запретов цивилизации; я мог бы оставить «Файркрест» на неопределенный срок, принять заманчивые предложения милых молодых девушек с Мангаревы и завести семью бронзовых детей, которые росли бы свободными и счастливыми под теплым полинезийским солнцем. Имея Мангареву в качестве штаба, я мог бы исследовать Рапу, остров Пасхи, Аустрал и самые изолированные из островов Туамоту.

Но море звало меня, и я не мог устоять перед его притяжением. Итак, я вновь вернулся к суровой отшельнической жизни моряка, а моим следующим портом захода стали Маркизские острова, расположенные в тысяче миль к северу.

На второй день после отправления плохая погода отступила, и я был полон надежд на удачное плавание и встречу с юго-восточными пассатами. Но все сложилось совсем иначе. Было южное лето. В четверг, 19 ноября, я прошел точно под полуденным солнцем в зените в безоблачном небе над океаном, на поверхности которого едва были заметны ряби. Мертвый штиль, легкий ветерок сменялся другим штилем, и я медленно продвигался на север, но пассаты не всегда были там. Зона штиля под тропиком Козерога казалась бесконечной, как монотонная музыка парусов, которые без перерыва хлопали, не имея ни дуновения ветра, чтобы наполниться, а блоки висели на палубе. Вместо тяжелого грота я поднял легкий парус, который так пригодился при выходе из Панамского залива.