Чтение онлайн

На рассвете следующего утра остров Уа-Ука находился в десяти милях к северо-востоку. Прямо передо мной, окутанный туманом, Нуку-Хива казался еще более диким, чем остров Хива-Оа. Скалы отвесно обрывались к морю, а их основания били волны, разбиваясь о них с грохотом грома. По правому борту находилась бухта Контроллера, в которую впадала глубокая долина Тайпи. На всем протяжении побережья утесы прерывались маленькими бухтами с восхитительной зеленью, в которые впадали очаровательные долины, а между ними возвышались горные вершины, покрытые короткой травой, выглядящие дикими и мрачными, огромными и пустынными. Кокосовые пальмы возвышались над водой, и вскоре я смог различить узкий вход в бухту Тайоае, по обе стороны от которого две большие скалы, удачно названные часовыми, казалось, были специально поставлены, чтобы охранять его. Между этими двумя скалами ветер стих, дуя лишь небольшими порывами, и «Файркрест» медленно вошел в бухту, которая открывалась полукругом, образуя, вероятно, лучшую гавань для военных кораблей, которую мы, французы, имеем в Тихом океане.

Я бросил якорь в нижней части бухты, у небольшого холма, на котором еще сохранились руины форта. Теперь у меня сложилось впечатление, что я оказался в своего рода круглом бассейне, так как вход в бухту издалека казался очень маленьким. Разрушенные здания, последние следы оккупации острова нашим флотом, свидетельствовали о том, что когда-то остров процветал. Горы, возвышающиеся до величественных высот, образовывали своего рода огромный природный амфитеатр вокруг бухты, берег которой был окаймлен полосами белого песка, сверкающего на солнце или прерываемого маленькими ручьями, стремительно спускающимися из долин, огромными трещинами ослепительно-зеленого цвета между горными вершинами, и все это расходилось лучами от бухты. Так, должно быть, это место выглядело для фрегатов французского адмирала Дю Пети Туара в 1842 году и для Германа Мелвилла, когда он в компании с Тоби сбежал с китобойного судна «Долли» и поднялся в горы, чтобы добраться до долины Тайпи. Но, увы, где были те живописные хижины туземцев с их лиственными крышами и стенами из бамбука, так искусно сплетенными?

Вдоль бухты пролегала единственная дорога, усыпанная уродливыми деревянными постройками, которые использовались в качестве офисов и складов торговцев.

Почти полное отсутствие туземцев было здесь более очевидным, чем где-либо еще на Маркизских островах, и само по себе являлось убедительным доказательством опустошения, которое следует за тем, что обычно называют белой цивилизацией. Менее чем столетие оккупации было достаточно, чтобы опустошить острова. Все население Нуку-Хивы, которое русский Крезенштерн оценивал в 16 000 человек, уже сократилось вдвое, когда туда прибыл Дю Пти Туар, а во время моего визита едва достигало 600 человек. Все эти соображения наполнили меня меланхолией и заставили сократить мой визит в Тайоае. Я даже не захотел посетить знаменитую долину Тайпи, где десяток туземцев доживали свои жалкие дни — последние выжившие из тысяч, которые вели идиллическую и счастливую жизнь, когда там был Герман Мелвилл, менее ста лет назад.

В Тайоае, правда, были некоторые мои соотечественники, которые радушно меня приняли, но я люблю изучать человечество во время своих путешествий и исследовать различные представления о добре и зле у многих народов, а также образ мышления туземцев, который так отличается от образа мышления белых людей. Поэтому по вечерам я обычно приходил на веранду торговца Боба, где собиралась молодежь страны. Боб был старым моряком из Ливерпуля, который давно поселился на Маркизских островах в качестве торговца. Он привлек меня с самого начала просто потому, что его любили местные жители. Он был прирожденным рассказчиком, и его беседы были очень поучительными.

«Файркрест» стоял на якоре более чем в полумиле от берега, и я обычно плавал до пляжа и проводил часть каждого дня, играя в прибое или растянувшись на песке, греясь в лучах тропического солнца. Поздно вечером, когда я вошел в воду, чтобы доплыть до своей лодки, мимо меня проплыла огромная акула. Я плеснул водой и поднял шум. Акула испугалась и уплыла прочь; тем не менее, чтобы избежать неожиданных атак, я больше не рисковал далеко заплывать в воду ночью. Вскоре шхуны, которые я встретил в Таха-Уку, присоединились ко мне в гавани.

Утром 11 января я снялся с якоря и, выйдя из залива Тайоае, направился на восток, пройдя под скалами, которые отвесно поднимались от края воды, и вскоре прибыл в узкий канал, ведущий в залив Тайоае. Пейзаж был впечатляющим и даже превосходил гавань Тайоае своей странной красотой. Узкая расщелина в скалах выходила в очень зеленую долину, ограниченную с запада абсолютно вертикальной стеной базальта высотой более 1500 футов. Четыре или пять кабельтов в расщелине расширялись вправо, заканчиваясь в круглом бассейне Хакатеа, в чьих спокойных и умиротворенных водах, окруженных зелеными горами, я бросил якорь, защищенный от ветров и волн. В конце залива была сияющая белая полоса песка и диких кустарников, чудесное уединение, нарушаемое только блеянием диких голов, которые резвились на склонах гор. Спустив на воду лодку Berthon, я направился к пляжу Акауи, в конце соседнего залива.

Несколько туземцев собрались вокруг меня, как только я добрался до берега, чтобы помочь поднять лодку, и один из них, взяв меня за руку, повел меня в свою хижину, расположенную недалеко от пляжа, в конце песчаной косы, между двумя ручьями, которые спускались по долине. Хижина была не более чем укрытием из листьев, и там меня пригласили разделить трапезу с его семьей, состоящей из его жены и двух очаровательных молодых девушек. Это мой почти неизменный обычай следовать максиме делать в Риме так, как это делают римляне, поэтому я попробовал все странные блюда, из которых состояла трапеза. Там был сырой осьминог, маринованный в соке дикого лимона, осьминог, зажаренный на раскаленных камнях, каку — восхитительное блюдо, приготовленное из пасты из плодов хлебного дерева, сваренной в кокосовом молоке, козлятина или мене-мене и, наконец, неизбежные попои. Для питья был свежий сок молодых кокосов. Мне было очень приятно оказаться среди этих бронзовых созданий, которые даже сейчас проявляли щедрое и непосредственное гостеприимство, которое первобытные люди всегда оказывали путникам. Пока меня таким образом развлекали, толпа туземцев издалека с любопытством смотрела на меня, ожидая возможности пригласить меня в свою очередь; поскольку для них было бы верхом бестактности вторгнуться в дом моего хозяина, пока я был у него в гостях. Все они спорили за привилегию развлекать меня и, наконец, Станислас Таупотини, правнук королевы Ваекеху, известный своей татуированной ногой и, вместе со своими братьями, владелец долины, приветствовал меня и пригласил на пикник в начале долины на следующий день. Станислас, или, скорее, Пиутете, если называть его по-испански, имел великолепную голову с почти классическим римским профилем и был, как и большинство потомков вождей, выше, крепче и светлее, чем простые люди. Хотя он был владельцем долины, жители которой были наняты им для сбора копры, его дом был одним из самых маленьких в деревне и, казалось, ничто не указывало на то, что он наслаждался большим комфортом или богатством, чем другие туземцы. Так было раньше на Маркизских островах, где только несколько особенно хороших циновок в его доме и глубокое уважение, которое ему оказывали его люди, отличали вождя от остальных. Полинезийское правительство было чрезвычайно демократичным; вождь отвечал за организацию посадки, чтобы предотвратить голод, и должен был вести своих воинов на войну.

Дом Станисласа представлял собой крошечное сооружение из дерева и гофрированного железа, а внутри было жарче, чем в теплице. Это был тип жилища, навязанный туземцам французским законодательством, и в котором современные маркизцы умирают от чахотки.

Во время моего пребывания в Акауи у меня было много посетителей, сдержанных и наивных людей, которые были удивлены всем, что они увидели на борту, и чьи возгласы удивления, произнесенные протяжным шепотом, «e mea Ka-na-ha-aa-aa-ou», до сих пор звучат в моей памяти.

В понедельник, 18 января, я снялся с якоря в 7.30 утра и покинул узкий проход Акауи, очень трудное предприятие для парусной лодки, против течения в два узла и встречного ветра. Фактически, местные жители считают почти невозможным, чтобы лодка без мотора вышла, и торговые шхуны никогда не пытаются сделать это под одними парусами. Но мой узкий куттер шел ближе к ветру, чем шхуна, и после долгих лавировок, во время которых промахи были бы фатальными, мне удалось проскочить узкий проход. Когда я покидал его, я бросил последний взгляд на чудесную долину и увидел, как жители собрались на пляже, чтобы помахать мне на прощание.

Как только я покинул остров, течение быстро понесло меня на запад. Хива-Оа, мой следующий порт захода, лежал на юго-востоке, и когда я сделал длинный галс, чтобы обойти остров Уапоу, я увидел шхуну, лавирующую на восток. «Firecrest» тяжело бился в очень неспокойном встречном море, зарывая нос в волны.

На следующий день я увидел Хива-Оа, и ночью прошел к югу от Таху-Ата, чтобы избежать течения, выходящего из пролива Бордо. На следующий день ветер стих до легкого бриза, изменившись на северо-восточный, что заставило меня всю ночь бороться с ним. Наконец я прибыл в место лежащее в нескольких милях от моей якорной стоянки в Тахауку, но я был в штиле до раннего рассвета, когда легкий ветерок позволил мне плавно войти в гавань. Мне потребовалось семьдесят часов, чтобы пройти то, что я преодолел за двадцать пять часов в другом направлении; а за кормой у меня была шхуна G., водоизмещением 120 тонн, которая отплыла из Тайоаэ на двенадцать часов раньше меня и постоянно шла под парусами и мотором, потребляя двенадцать бочек бензина. Это не сильно меня удивило, так как большинство этих шхун были построены несколько хаотично; если бы их владельцы только потрудились построить их в соответствии с планами какого-нибудь компетентного архитектора, они бы получили огромную экономию, как времени, так и стоимости эксплуатации.

Если мое первое пребывание оставило у меня приятные воспоминания, у меня остались еще более приятные воспоминания о моем втором посещении и я, безусловно, намерен вернуться на эти острова через двенадцать часов, потому что я чувствую себя связанным с ними многими узами. Я снова совершил несколько восхитительных поездок верхом с доктором и его подругой Теа, молодой и очаровательной девушкой с Маркизских островов. Вместе мы отправились в плодородную долину Тааоа, прямо в конце залива Трейторс, где навестили мадам М., которая была наполовину маркизианкой. Там всегда были восхитительные вечеринки в местном стиле и поучительные беседы о былых временах на острове. Мы совершали экскурсии по долинам, где после купания в свежих и прозрачных водах горных потоков я научился наслаждаться изысканными пресноводными креветками, завернутыми в листья гибискуса и поджаренными на раскаленных камнях, пищей, достойной богов. Я также снова встретился со своими молодыми друзьями и возобновил наши спортивные игры на пляже Атуаны. После игры почти голым на солнце я стал таким же загорелым, как маркизианец и моя кожа начала возвращать свой естественный цвет, то есть таким, каким она была бы, если бы я всегда жил на открытом воздухе и на солнце без одежды.