Чтение онлайн

После одесских злоключений Шор навсегда покинул родимый город и переехал в Москву.

В Москве он возобновил дружбу с Ильфом, Петровым, Катаевым, Бабелем и Олешей, словом, со всеми своими одесскими приятелями. Сам он не писал, хотя его устные рассказы вызывали бурный восторг среди слушателей.

– Почему ты не хочешь перенести свои истории на бумагу? – спрашивал его Юрий Олеша. – Ты мог бы составить из них целый авантюрный роман.

– Я мог бы написать роман, – отвечал Осип. – Но в современной литературе необходимо учить людей жить. А я считаю, что каждый человек живёт правильно, потому как правил нет.

Шор сменил множество профессий и не мог себя найти до тех пор, пока не устроился на завод прорабом. Вот тут он почувствовал себя как рыба в микроволновке: крутился, вертелся и был готов при любом раскладе добиться желаемого. Для завода он стал самым незаменимым человеком. Он встречался с людьми, вёл переговоры, мотался по всей стране и мог достать и выбить для завода всё, что было нужно. Шор не знал слова «невозможно». Он всегда говорил: попробуем.

В тридцать седьмом году по стране прошла новая волна арестов. Коснулась она и Шора. За Осипом пришли ночью.

Осип Шор прекрасно понимал, что происходит в стране. Он не надеялся, как тысячи других ни в чём не повинных людей, на презумпцию невиновности. К тому же, в отличие от многих тысяч советских граждан, он советскую власть не любил и не слишком хорошо умел это скрывать. Его шуточки и политические анекдоты кого-то смешили, а кому-то давали серьёзный материал для доноса.

Шор не желал уповать на милость социалистического правосудия. Он сбежал из-под ареста (случай на то время беспрецедентный) и перешёл на нелегальное положение.

Утверждают, что долгое время он тайно проживал у Олеши.

Самое интересное, что его никто не искал.

Гигантская машина узаконенного террора расстреливала и угоняла в лагеря миллионы людей; те единицы, которым посчастливилось улизнуть, она просто не замечала.

Солженицын писал о том, что человек, избежавший ареста в одном городе, мог преспокойно переехать в другой город и жить себе дальше свободно и открыто.

Однако надеяться на русское «авось» еврею недостаточно. Поэтому Ося на всякий случай купил новые документы (благо имелись старые связи) ещё лучше прежних и на несколько лет превратился в Альфреда Рубинштейна.

Потом началась война. Альфред Рубинштейн не пошёл воевать. По сумме причин. Во-первых, он поклялся никогда не брать в руки оружия, во-вторых, он совершенно не горел желанием защищать советскую власть. Для него Сталин и Гитлер были братьями-близнецами: один - повелитель красной чумы, второй – коричневой.

В сорок втором году он пытался всеми правдами и неправдами попасть в блокадный Ленинград, где у него осталась родная сестра. Заболел тифом и две недели балансировал на грани между жизнью и смертью. К сожалению, смерть отступила и Осип Шор медленно, но верно пошёл на поправку.

Вы спросите, почему – к сожалению? Потому что дальше ему пришлось влачить жалкое полунищенское существование. Приключения кончились. Радость, любовь к жизни, молодость, силы и здоровье – ничего этого у него больше не было и никогда не будет.

Последние годы он прожил, работая проводником поезда «Москва -Ташкент». Ни одному пассажиру этого поезда не могло прийти в голову, что старичок, раздающий бельё и разносящий чай, когда-то давно послужил прототипом того самого Остапа Бендера.

Одним словом, грустно, девочки…

Глава 8

Около двух мы подъехали к воротам Романовского дома. Седой, Вера и, как я понял, Верин парень стояли у серебристого «Мерседеса» в тени огромного старого дуба.

– Эй, что вы маетесь, как юмористы на поминках? – крикнул я им. – Стучите, и вам откроют.

Я вылез из «пыжика» и подошёл к переговорному устройству на воротах.

Крошечная камера сверху следила за каждым моим движением. Я дружелюбно продемонстрировал в объектив свой широкий оскал и нажал кнопку вызова.

– Говорите, - услышал я.

– Здравствуйте, мы сегодня работаем здесь. Мы артисты.

– Убирайтесь к чёртовой матери!

Какое интригующее гостеприимство, подумал я.

– Может, вы не в курсе, - говорю. – Нас пригласил Аркадий Петрович…

– Считаю до пяти, - предупредил голос, - и открываю огонь.

Охранник явно не в себе, решил я. Может, свихнулся от тоски по физическим нагрузкам?

Я растерянно огляделся по сторонам. Из переговорного устройства послышался смех.

– Лёня, это я, Шацкий. Проезжайте. Владимир Владимирович, откройте им ворота.

Я непроизвольно скрипнул зубами. Всё ясно. Это была лишь жалкая попытка доказать, что недоразвитые идиоты тоже умеют шутить.

Ну подожди, Юрок, я тебе устрою как-нибудь смехотерапию. Запомнишь до седых волос. А они скоро появятся.

Раздался щелчок электронного замка, ворота разъехались в стороны.

Дом был шикарным, ничего не скажешь. Впрочем, это был скорее дворец, чем дом. Маленький такой белоснежный дворец с колоннами, статуями, виньетками всякими… В общем, роскошный, но с виду совершенно нелепый, для нашего времени, дом.

К парадному входу вела мраморная лестница, на вершине которой стоял и лыбился Шацкий с целым батальоном прыщей на лице.

Бурмака и Лёня, Верин парень, остались у машин. Я, Вера, Крошкин и Седой начали своё восхождение.

– Командор, - спросил Танелюк, пока мы поднимались, - а когда я сегодня смогу чуточку выпить? А то мне всё ещё хреново.

– Перед самым началом я организую тебе рюмочку, – пообещал я. – А после того, как закончим, можешь пить хоть до белой горячки.

– У меня никогда не было белой горячки.

– Не расстраивайся, - говорю, – у тебя всё ещё впереди.

– Ну что, - спросил Шацкий, - как настроение?

– Боевое, - ответил я за всех.

Дубовые двери позади Юры отворились, и к нам вышел огромный мужчина лет сорока с бесстрастным лицом убийцы.

– Знакомьтесь, - предложил Шацкий.
– Владимир Владимирович, начальник охраны. Все вопросы по ходу к нему.

– Добрый день, - сказал Владимир Владимирович.

Голос у него был низкий, но мягкий. Глаза ничего не выражали, но под взглядом этих глаз становилось неуютно.